Идеалист это: Недопустимое название — Викисловарь

Содержание

ИДЕАЛИСТ — это… Что такое ИДЕАЛИСТ?

  • ИДЕАЛИСТ — 1) последователь идеалистической философии; 2) человек, склонный прикрашивать действительность, считать ее лучшей, чем она есть. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Павленков Ф., 1907. ИДЕАЛИСТ 1) последователь… …   Словарь иностранных слов русского языка

  • идеалист — а, м. idéaliste, нем. Idealist. 1. Последователь идеалистической философии. БАС 1. Идеалист. Философ, считающий основой всего существующего идею, понятие. 1768. Эйлер ПП 2 72. // Развитие 1990 30. Монисты разделяются на Идеалисты и Материалисты.… …   Исторический словарь галлицизмов русского языка

  • идеалист — См …   Словарь синонимов

  • ИДЕАЛИСТ — ИДЕАЛИСТ, а, муж. 1. Последователь идеалистической философии. 2. Человек, к рый идеализирует действительность, мечтатель (устар.). 3. Человек, к рый в своём поведении, жизни руководствуется идеалистическими (см. идеализм в 3 знач.) принципами. |… …   Толковый словарь Ожегова

  • идеалист — а; м. [франц. idéaliste] 1. Последователь идеалистической философии. Принадлежать к лагерю идеалистов. Быть последовательным идеалистом. 2. Тот, кто склонен идеализировать действительность; мечтатель, непрактичный человек. Ты просто и.! 3. Тот,… …   Энциклопедический словарь

  • идеалист — а; м. (франц. idéaliste) см. тж. идеалистка, идеалистский 1) Последователь идеалистической философии. Принадлежать к лагерю идеалистов. Быть последовательным идеалистом. 2) Тот, кто склонен идеализировать действительность; мечтатель, непрактичный …   Словарь многих выражений

  • идеалист — ИДЕАЛИСТ1, а, м Человек, склонный представлять окружающее лучшим, чем есть в действительности. Участников проекта называли идеалистами. ИДЕАЛИСТ2, а, м Человек, который всецело предан каким л. высоким идеалам, целям и руководствуется ими в своем… …   Толковый словарь русских существительных

  • Идеалист — I м. 1. Приверженец идеализма [идеализм I]. 2. Представитель идеализма [идеализм I]. II м. 1. Тот, кто склонен идеализировать действительность. 2. Тот, кто привержен высоким нравственным идеалам, руководствуется ими в жизни и стремится к… …   Современный толковый словарь русского языка Ефремовой

  • Идеалист — I м. 1. Приверженец идеализма [идеализм I]. 2. Представитель идеализма [идеализм I]. II м. 1. Тот, кто склонен идеализировать действительность. 2. Тот, кто привержен высоким нравственным идеалам, руководствуется ими в жизни и стремится к… …   Современный толковый словарь русского языка Ефремовой

  • идеалист — идеалист, идеалисты, идеалиста, идеалистов, идеалисту, идеалистам, идеалиста, идеалистов, идеалистом, идеалистами, идеалисте, идеалистах (Источник: «Полная акцентуированная парадигма по А. А. Зализняку») …   Формы слов

  • Кто такой идеалист и с чем его едят

    Узнал от взаимного френда что я Идеалист. По этому поводу я решил уточнить — кто такие идеалисты? Уточнением я остался доволен. Почти всё правда! Идеалисты — это люди, которые, прежде всего, обладают широким взглядом на вещи. Они склонны к интуитивным, глобальным оценкам и не утруждают себя детальным анализом проблем с опорой на множество фактов и формальную логику.

    Другая особенность Идеалистов — повышенный интерес к целям, потребностям, мотивам и банальным, человеческим ценностям. Они формулируют порой далёкие от реальной действительности цели, мечтают и допускают невозможное. «Куда мы идем и почему?» — классический вопрос Идеалистов. Их интересует качество жизни, а вопрос: что является благом, а что — злом в этом мире, вряд ли прозвучит однозначно, ведь, всё может быть относительным.

    Идеалисты не склонны концентрироваться на точных цифрах и сухих фактах. От реалистов они отличаются различными подходами при решении проблем и противоречий. Идеалисты склонны верить, что разногласия и споры всегда можно уладить. Убеждены, что люди способны договориться, о чем угодно, как только придут к согласию относительно целей. Отсюда ясно, что Идеалисты не ценят конфликт и не получают от него удовольствия, ведь он кажется непродуктивным, следовательно, абсолютно ненужным.

    Мышление Идеалистов можно назвать рецептивным, т.е. легко и без внутреннего сопротивления воспринимающим самые разнообразные идеи, позиции и предложения. Идеалистам нравится, когда их воспринимают как открытых, заслуживающих доверия, оказывающих поддержку и помогающих другим. Чтобы удовлетворить их запросы, порой требуется высокое качество работы и образцовое поведение. Из-за своих «слишком» идеалистических стандартов они нередко разочаровываются в людях, чьи стремления и нормы кажутся им менее возвышенными, чем их собственные.

    Когда наступает время принимать решения, Идеалисты демонстрируют высокий профессионализм в тех ситуациях, где трудно четко сформулировать проблему и где важными факторами являются эмоции, чувства, оценки и ценности. Интересно, про меня всё ясно, а как же вы? )

    Беркли и Гегель — Гуманитарный портал

    Идеализм — это теория, согласно которой существуют только сознания. Ясно, что он несовместим с дуализмом, потому что последний есть теория о том, что существуют и сознания, и физические объекты. Вывод идеализма о том, что физические объекты не существуют, потенциально способен вводить в заблуждение и обычно неправильно понимается. Ни один идеалист не отрицает, что существуют столы, кирпичи, куски дерева и все другие предметы, которые мы обычно относим к физическим объектам. Просто идеалисты отрицают два голословно утверждаемых факта относительно физических объектов: они отрицают, что физические объекты существуют вне восприятия и мышления; что физические объекты материальны, то есть состоят из субстанции под названием «материя». Пожалуй, это означает отрицание существования физических объектов в смысле отрицания их сущностных свойств, но ясно, что это не является утверждением о том, будто имеются пустоты и бреши в нашем визуальном или тактильном поле, где большинство людей помещают физические объекты. До сих пор, насколько я знаю, ни один философ не высказывал подобного утверждения.

    Главное утверждение идеалиста заключается в том, что физические объекты не существуют независимо от сознаний.

    Если бы не было сознаний, то так называемые физические объекты не могли бы существовать. То, что существует, существует только в сознании, поэтому то, что мы на уровне здравого смысла, или дофилософски, рассматриваем как физическое, есть на самом деле ментальное. Физическое есть ментальное.

    Многие люди, когда они впервые слышат об идеализме, полагают, что это глупая теория, то есть что она в столь значительной степени и столь явно ложна и в неё так трудно поверить, что только философ, оторванный от повседневных жизненных забот, или же некто с сомнительной теологической приверженностью мог её сформулировать. Иногда также идеализм считают ненаучным в смысле его несовместимости с открытиями современной науки.

    Ни одно из этих обвинений не имеет никакого основания.

    Теория о том, что физическое есть ментальное, совместима с любыми повседневными, практическими убеждениями, совместима с атеизмом и с современной наукой. В противоположность широко распространённому неправильному представлению ничто в современной науке не исключает идеализм. Все предложения физики, биологии и даже неврологии могли бы быть истинными, но также истинными могли бы быть и все идеалистические предложения; их конъюнкция образует непротиворечивое множество. Очевидно, что идеализм несовместим со старой ньютоновской идеей о материи как своего рода материале или веществе, из которого создана вселенная, но ведь физика уже давно отказалась от этой идеи. И в самом деле, во многих важных отношениях идеалистическая атака на материю предвосхищает демонстрацию ограниченностей ньютоновской физики Махом и Эйнштейном. Забавно, но ведь может так получиться, что идеализм окажется совместимым с наукой, а материализм — нет.

    В дальнейшем я попытаюсь придать некоторое интуитивное правдоподобие идеализму — просто потому, что он представляется многим людям интуитивно ложным. Однако вначале я скажу кое-что о разнообразных видах идеализма. До сих пор я говорил так, будто идеализм представляет собой единую гомогенную теорию, но в действительности это не так.

    Все идеалисты согласны в том, что в некотором смысле реальность изначально духовна, или ментальна, однако при этом существуют весьма различные виды идеализма.

    Идеализм, в сущности, является британским и немецким движением в новой философии, он ещё не был учением в древнегреческой философии или средневековой христианской философии. Исключением этого обобщения может служить лишь диалектическая и спиритуалистическая метафизика неоплатонического греко-египетского философа Плотина, который жил и писал в III веке новой эры. Плотин доказывал, что индивидуальные человеческие сознания являются перспективами или точками зрения

    Единого объединяющего космического сознания на вселенную, которую в определённом смысле оно же и конституирует. В мысли Плотина очень многое предвосхищает основные принципы немецкого идеализма. И в самом деле, на мой взгляд, не будет преувеличением сказать, что немецкий идеализм, в сущности, есть неоплатонизм. Сам Платон не был идеалистом. Он был дуалистом в вопросе о душе и теле. К примеру, платоническая теория форм не делает Платона приверженцем идеализма, ибо формы не являются ментальными, или духовными, даже несмотря на то, что отдельные материальные объекты зависят в своём существовании от форм.

    Помимо Плотина, в западной интеллектуальной традиции нет больше древних идеалистов.

    Два идеалиста, которых я избрал для рассмотрения, — это ирландский философ XVIII века Джордж Беркли и немецкий философ XIX века Г. В. Ф. Гегель. Беркли считал, что физические объекты не существуют помимо идей — либо идей в бесконечном уме Бога, либо идей в конечных умах личностей вроде вас или меня. Гегель же думал, что физический мир должен изначально пониматься как выражение духа, пантеистического космического сознания, для которого человеческие сознания выступают агентами или скорее (как думает Плотин) точками зрения.

    Беркли и Гегель — очень разные мыслители. Беркли — эмпирист, то есть он считает, что все знание изначально зависит от опыта. Гегель является рационалистом, поскольку он считает возможным овладение сущностными свойствами реальности в целом с помощью интеллектуальных средств познания. Тем не менее различия между ними не следует преувеличивать. Беркли — теист, и для него не может быть окончательного эмпирического доказательства существования Бога; и в то время, как гегелевские «логические» работы демонстрируют его рационализм, эмпирическая, или опытная, сторона его философии обнаруживается в его «феноменологии». Идеализм же логически независим ни от эмпиризма, ни от рационализма.

    Я исключил из рассмотрения критическую философию Иммануила Канта в том виде, в каком он излагает её в книге «Критика чистого разума», даже несмотря на то, что свою философию он называл «трансцендентальным идеализмом». Едва ли не каждый комментатор после Гегеля трактовал Канта как идеалиста, но я почти с достоверностью полагаю, что этот взгляд на его работу ложен. Кант сам пытался развеять подобную неправильную трактовку, включив главу «Опровержение идеализма» во второе издание «Критики чистого разума», но легенда по-прежнему продолжает существовать. (Я не могу аргументировать свою точку зрения в данной книге, но полагаю, что Кант-философ был не идеалистом, а материалистом.)

    Немецкими идеалистами, чьи системы отчасти похожи на гегелевскую, были И. Г. Фихте и Ф. В. И. Шеллинг. Именно в их руках трансцендентальный идеализм становится разновидностью идеализма. Я кратко скажу кое-что об их достаточно изощрённых философских системах.

    Книга Фихте «Наукоучение» представляет собой синтез метафизики и эпистемологии. Метафизика есть исследование существующего таким, как оно реально, или существенно, существует. Эпистемология есть изучение философских проблем познания. Созданием идеалистической метафизики Фихте также надеялся определить пределы познания. То, что познает и что наиболее реально, есть индивидуальное, чисто духовное Эго, или субъективное сознание. Оно изначально активно и благодаря своим ментальным актам осознает самое себя. Самосознание Эго зависит от различения я — не-я или от различения Эго — мир, которое, в свою очередь, создаётся актом «полагания» эмпирического мира, осуществляемым Эго. Мир пространственно-временных устойчивых объектов, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни, так сказать, сконструирован из опыта Эго или, точнее, из явлений, с которыми Эго ознакомлен. Поскольку считается, что объективный мир представляет собой интеллектуальную конструкцию некоего Эго, то фихтеанский идеализм иногда бывает известен как «субъективный идеализм». Так его называет Гегель.

    Младший современник Фихте — Шеллинг рассматривает свой собственный «абсолютный идеализм» как холистскую унификацию или преодоление ряда дуализмов или разделений, которые в конечном итоге искусственны или нереальны. В реальности нет подлинного разделения между объектом и восприятием, понятием и образом, личностью и внешним миром.

    Все это сотворено благодаря сознательной рефлексии, и правильнее было бы рассматривать это в качестве аспектов духовного и единого целого. Шеллинг рассматривает личности «отделёнными» от самих себя в рефлексивных актах, и одной из целей его философии является примирение личностей с самими собой. Рефлексия, поскольку она порождает вредные в психологическом отношении и метафизически иллюзорные дуализмы, рассматривается Шеллингом как разновидность ментального заболевания, и он стремится заменить противоположности обыденного мышления «философией тождества», которая демонстрирует взаимную зависимость между противоположностями. Сама по себе философия — до тех пор пока она дуалистична — представляет собой зло, хотя и необходимое в том смысле, что оно служит предпосылкой для формулировки его собственной философии.

    Когда мы живём и действуем без рефлексии, мы не осознаем дуализма между, скажем, объектами и нашими ментальными репрезентациями их. В этом, и особенно в положении о том, что преодоление дуализмов происходит во всеобщем духе, Шеллинг предвосхищает многие темы гегелевской системы.

    Хотя Беркли и является выдающимся британским идеалистом, к концу XIX века в британской философии доминировала группа мыслителей, испытавших глубокое влияние немецкого идеализма, в особенности Гегеля. Эта группа включала Ф. Г. Брэдли, Б. Бозанкета, Т. X. Грина и Дж. Э. Мактаггарта. В наши дни этих мыслителей мало читают, главным образом в силу суровой критики, прежде всего Джона Э. Мура и Бертрана Рассела, а позднее и логических позитивистов. Несмотря на это, их труды демонстрируют логическую строгость и значительное метафизическое воображение. На мой взгляд, они столь же заслуживают изучения, как и их антиметафизические оппоненты.

    В своей книге «Видимость и реальность» (1893) Брэдли доказывает, что невозможно конкретизировать, чем является какая-то вещь, без конкретизации отношений этой вещи к другим вещам. В частности, подобно Фихте, он считает невозможным придать какой-либо смысл идее я, кроме как по контрасту с не-я. «Абсолют» — такое имя даёт Брэдли всей сумме отношений в их единстве. Это духовное целое больше суммы тех частей, которые суть явления для обладающих сознанием личностей, и оно более реально, чем физический мир, который Брэдли рассматривает как идеальную конструкцию или полезную фикцию, постулируемую естественными науками.

    Подобно Брэдли, Бозанкет полагает, что дуализмы, или оппозиции, объединены в реальности в целое, которое он также называет Абсолютом. Наиболее фундаментальный философский дуализм, который следует преодолеть, — это дуализм между индивидуальным и универсальным, или между вещами и видами вещей. Единство универсального и единичного выражается в политическом, религиозном и художественном прогрессе обладающих сознанием существ. Абсолют, или реальность в целом, лучше всего может быть понят по модели самосознания. Мы, конечные сознания (minds), являемся частями, или аспектами, единого бесконечного сознания, тождественного с Абсолютом, а физическая вселенная не существует независимо от её восприятия конечным сознанием. Бозанкет отстаивает эту квазигегелевскую метафизику в своей книге «Принцип индивидуальности и ценность» (1912).

    Томас Хилл Грин признает, что ментальные события могут иметь физические причины, но доказывает, что все физическое есть не что иное, как составная часть мира опыта — часть содержания опыта. Из этого он делает заключение, что то, что делает возможным весь опыт, не может быть ничем физическим. Фактически, и опыт, и его содержание зависят от определённых духовных принципов, которые Грин характеризует в своей книге «Пролегомены к этике» (1883).

    В своей двухтомной работе «Природа существования» (1927) — вероятно, наиболее значительной работе этой фазы британского идеализма — Мактаггарт доказывает, что обладающие сознанием духовные личности (selves) являются основополагающими составляющими вселенной. Каждый из нас, в сущности, является одной из них, а эмпирический мир логически зависит в своём существовании от его восприятия нами. Согласно Мактаггарту, нет таких субстанций, как материя, и мы, как духовные личности, бессмертны. Интересно, что Мактаггарт отвергает утверждение, что Бог существует, соединяя, таким образом, доктрину личного бессмертия с атеизмом. Это, пожалуй, иллюстрирует моё положение о том, что теизм и вера в жизнь после смерти логически независимы друг от друга (см. выше).

    Двумя современными идеалистами, чьи системы сильно отличаются друг от друга, являются Джон Фостер и Тимоти Спригг. Фостер отстаивает абсолютный идеализм в своей книге «Доводы в пользу идеализма» (1982), а Спригг — панпсихическое неогегельянство в своей книге «Оправдание Абсолютного идеализма» (1983). Фостер доказывает, что физический мир представляет собой конструкцию из чувственного содержания и исходная внешняя реальность является, по крайней мере, нефизической и, возможно, ментальной. Спригг доказывает, что панпсихизм — доктрина, согласно которой всё, что существует, обладает, по крайней мере, одним ментальным свойством — является единственной метафизикой, адекватно представляющей существование сознательных субъектов. И в самом деле, для Спригга сознания суть исходные составляющие вселенной. Если бы их не было, то не было бы ничего другого.

    Почему кто-то должен верить идеализму? Во взглядах представленных мною мыслителей можно выделить два вида аргументов в пользу идеализма — один эмпирический, другой метафизический. Эмпирический аргумент сводится к тому, что мы узнаем о существовании физических вещей только благодаря тому, что воспринимаем их. Далее, помимо наших восприятий о существовании физических вещей нам ничего достоверного не известно. Наконец, возможно, непоследовательно и противоречиво предполагать, будто физические вещи существуют вообще независимо от наших восприятий. Метафизический аргумент развивается следующим образом. Наука и значительная часть эмпирического знания дают нам только частичное объяснение реальности. Это происходит потому, что наука и эмпирическое знание являются, в сущности, объективными или же подходят ко всему с позиции третьего лица. Они трактуют свой предмет как «другого». Ни наука, ни эмпирическое знание не способны предложить объяснение субъективности, в частности сознания, которое является субъективным, феноменом от первого лица.

    Кроме того, чисто объективные способы мышления не способны объяснить отношение между сознательными субъектами и воспринимаемыми ими объектами. Наука все рассматривает как физическое. Она не может объяснить сознание и локализацию сознающего субъекта во вселенной. Идеализм объясняет как раз то, что не может объяснить наука.

    Беркли

    Идеализм Беркли может быть лучше всего понят на фоне эмпиризма его учения. Эмпиризм — это взгляд, согласно которому всякое знание приобретается с помощью пяти чувств.

    Иногда, правда, придерживаются его слабого варианта: всякое знание получается из опыта, но почти все эмпирики согласны в том, что никакой опыт не был бы возможен, если бы не был возможен чувственный опыт. Беркли разделяет позицию эмпиризма с английскими философами XVII века. Томасом Гоббсом и Джоном Локком, а также с шотландским философом XVIII века Дэвидом Юмом.

    Эмпиризм сам по себе ни в коем случае не ведёт к идеализму: Гоббс, к примеру, был материалистом, а Локк — дуалистом. Тогда как Беркли считал, что строго корректное эмпиристское мышление должно вести к идеализму. Он становится на ту точку зрения, что не только всякое знание получается из опыта, но что только об опыте можно с достоверностью знать, что он существует. Чувственный опыт человека и есть все, с чем он может быть непосредственно знаком, так что убеждение в существовании чего-то ещё не может основываться на непосредственном опыте. Таким образом, мы можем, трактовать идеализм Беркли как крайнюю форму эмпиризма. Он и сам считает, что доводит эмпиризм до его логического завершения.

    Опыт не даёт нам абсолютно никаких свидетельств наличия двух черт физических объектов, которые мы обычно считаем необходимо присущими им. Опыт не учит нас тому, что они существуют вне восприятия; что они существуют до и после, а не только тогда, когда мы их воспринимаем. Опыт также не учит нас тому, что они материальны, то есть что они изначально состоят из субстанции, называемой «материей». Беркли полагает, что нет разумного философского обоснования для этих двух фундаментальных допущений, и доказывает, что оба они ложны.

    Материя под вопросом

    Для того чтобы понять, почему Беркли отвергает существование материальной субстанции, нам потребуется познакомиться с философской проблемой, поставленной Локком.

    Физический объект — скажем, стул или книга — обладает определёнными свойствами или характеристиками. К примеру, если нечто есть физический объект, то он обладает определёнными размером и формой. Он твёрдый и находится либо в движении, либо в покое. Физические объекты могут также представляться окрашенными, распространять запах или иметь вкус. Возникает следующий философский вопрос: что представляют собой все эти свойства? И что несёт на себе или поддерживает все свойства физического объекта? Локк был вынужден ответить, что необходимо предположить существование субстанции (или материала, вещества), которая действительно «имеет» или несёт эти свойства. Будучи эмпириком, Локк неохотно постулировал существование подобной субстанции: ведь ясно, что нельзя узнать о существовании материи в этом смысле путём её непосредственного восприятия.

    Рассматриваемое в этом контексте безоговорочное отрицание Беркли существования материальной субстанции представляется куда более эмпиристским, чем её постулирование Локком. Отрицание Беркли существования субстанции заключается в следующих аргументах: субстанция никогда не может быть познана существующей, и само слово «субстанция» реально лишено смысла. Он также предлагает интересное объяснение того, что означает сказать, что нечто существует.

    Чтобы стало ясным, что именно отвергает Беркли, необходимо узнать его определение «материи». Он говорит, что: материя есть «немыслящая субстанция» и что «под материей мы должны, следовательно, разуметь инертную, нечувствующую субстанцию, в которой действительно существуют протяжение, форма и движение» (Ук. изд., с. 175) 14.

    Для того чтобы показать, что мы никогда не сможем узнать о существовании данной субстанции, Беркли ставит следующий вопрос: какие же средства мы могли бы, по возможности, использовать, чтобы обнаружить ее? У нас есть только две возможности: использовать чувства или разум. Другими словами, если бы нам довелось знать, что материя существует, то это могло бы быть только благодаря наблюдению, использованию одного или нескольких из пяти чувств, или же путём рассуждения, логического применения интеллекта, или, вероятно, комбинации обеих возможностей.

    Аргументация Беркли сводится к тому, что мы не можем знать о существовании материи с помощью этих двух средств, которые являются единственно доступными нам средствами, поэтому мы, вероятно, не можем знать, что материя существует. Беркли исключает возможность восприятия материи чувствами, ибо «они дают нам знание лишь о наших ощущениях, идеях или о тех вещах, которые, как бы мы их ни называли, непосредственно воспринимаются в ощущениях…» (Ук. изд., с. 178–179). Все цвета, формы, звуки и другие качества, которые мы воспринимаем, попадают в эту категорию идей, или вещей, непосредственно воспринимаемых чувствами.

    Использование Беркли слова «идея» значительно шире, чем употребление его нами в XX веке. Оно включает как тот смысл, который присущ «мысли» или «ментальному образу», так и охватывает весь опыт. Поэтому современному читателю может показаться странным, что Беркли говорит о восприятии идей. Нам следует переводить это как «обладать чувственными впечатлениями» или чем-то подобным, если только из контекста не ясно, что он говорит о мышлении или воображении. Так что точка зрения Беркли заключается в том, что благодаря чувствам мы можем познавать только наш собственный опыт. С учётом этой посылки Беркли имеет право заключить, что чувства «не удостоверяют нас в том, что вне духа существуют невоспринятые вещи, сходные с теми, которые восприняты» (Ук. изд., с. 179). Материальные субстанции, как утверждают, существуют независимо от умов, и поэтому с помощью чувств мы не можем знать о существовании материальной субстанции.

    Это оставляет только одну возможность, а именно что субстанция известна нам как существующая благодаря умозаключению. Под этим Беркли имеет в виду логическое выведение существования субстанции из самого факта наличия у нас чувственного опыта. Но, утверждает он, каков бы ни был характер нашего опыта, из того факта, что он нам присущ, логически ещё не следует, что он состоит из восприятий физических субстанций, которые существуют тогда, когда их не воспринимают. Для того, чтобы показать невозможность любого умозаключения от субъективного опыта к объективным объектам, Беркли обращает наше внимание на «то, что происходит во сне, в бреду и тому подобное» (Ук. изд., с. 179). Поэтому мы не вправе делать умозаключения, основываясь на факте наличия у нас опыта, свидетельствующего, что имеются физические объекты, которые существуют невоспринимаемыми.

    Если заключение Беркли о том, что мы не можем познавать субстанцию чувствами или разумом, верно и если они являются нашими единственными средствами познания, то он оказывается прав в том, что мы не можем знать, что материя существует. И в самом деле, аргументация Беркли достаточно убедительна. Он, к примеру, настаивает на противоречивости предположения, что может быть восприятие невоспринимаемого объекта, и в этом он прав, поскольку восприятие невоспринимаемого объекта означает, что он одновременно и воспринимается, и не воспринимается. Также представляется допустимым утверждение о том, что то, что я воспринимаю сейчас, не обязательно существует до или после моего восприятия и не могло бы существовать без моего восприятия.

    Рассматривая эти аргументы, нам следует помнить, что сам Беркли считает себя более строгим эмпириком, чем все другие, и в особенности Локк.

    И если мы не можем воспринимать невоспринимаемые объекты или даже делать умозаключения об их существовании, то не можем ли мы, по крайней мере, воображать их? Нам действительно представляется, что мы способны вообразить дерево в парке, когда нас там нет, или же подумать о книгах в шкафу, когда он закрыт? Беркли рассматривает этот факт, ибо можно было бы доказывать, что наиболее подходящим объяснением нашей способности воображать невоспринимаемые объекты служит то, что они и в самом деле существуют невоспринимаемыми. Чтобы опровергнуть это заключение, Беркли призывает нас внимательно рассмотреть, в чём заключается подобное воображение, и спрашивает: «Что же это значит, спрашиваю и вас, как не то, что вы образуете в своём духе известные идеи?» (Ук. изд., с. 181).

    Простое воображение книг или деревьев только доказывает, что мы обладаем способностью мышления с помощью определённых ментальных образов, и из этого, разумеется, не следует, что существуют физические объекты, независимые от наших сознаний. Придерживаться этого мнения значит требовать, чтобы воображаемые нами объекты были невоображаемыми, представляемые объекты — непредставляемыми, что — подобно воспринимаемым объектам, которые невоспринимаемы, — есть противоречие, или, как говорит об этом Беркли, «очевидно противоречиво» (Ук. изд. с. 181).

    Ещё остаётся возможность, что существование материальной субстанции является вероятной, если не очевидной, причиной нашего опыта. Беркли интересует, а не может ли сам факт наличия у нас опыта наилучшим образом быть объяснён на основе предположения, что он является результатом подобной материальной субстанции, и «в конце концов может показаться, по крайней мере, вероятным, что существуют такие вещи, как тела, возбуждающие в нашем духе идеи о них» (Ук. изд., с. 179). Он отвергает данную гипотезу на том основании, что она обладает одним из главных недостатков дуализма сознания и тела: возникает проблема, насколько возможно ментальному и физическому каузально взаимодействовать, если они совершенно разные виды сущностей. Беркли полагает, что его утверждение о существовании только душ и их идей позволяет ему обойти вопрос о том, как возможно психофизическое взаимодействие.

    Если он прав, то его идеализм неуязвим для возражения, которое, возможно, уничтожает дуализм. Помимо этого, если истинно, что только однотипные в своей основе вещи могут каузально взаимодействовать, Беркли опровергает предположение о том, что физические объекты существуют в качестве причин нашего опыта.

    Если нам доступен только наш собственный опыт, то из этого следует, что мы не знаем о не зависящем от опыта существовании материальной субстанции. Но Беркли требуется заключение ещё более сильное, чем это. Ранее он уже указал на определённую противоречивость предположения о том, что объекты существуют невоспринятыми и непомысленными. Он подхватывает эту тему для того, чтобы попытаться показать, что понятия типа «материи» и «материальной субстанции» фактически лишены значения. И это важно, поскольку из того факта, что мы не знаем, что нечто существует, ещё не следует, что оно и в самом деле не существует. Но из того факта, что понятие, которое, вероятно, обозначает данную вещь, лишено значения, следует, что эта вещь не существует.

    И в самом деле, если определение понятия содержит противоречие, то оказывается логически невозможным, чтобы данная вещь существовала. Итак, Беркли стремится доказать, что: «абсолютное существование чувственных объектов в себе или вне ума…» — в этих словах или заключается прямое противоречие, или они ничего не означают» (Ук. изд., с. 182).

    Качества

    Беркли начинает с атаки на локковское различение первичных и вторичных качеств физических объектов. Локк полагал, что физический объект обладает определёнными характеристиками независимо от того, воспринимается ли он или нет. Например, объект бывает определённой величины, у него есть форма, он либо в движении, либо в покое, он занимает свою область в пространстве и во времени независимо от того, воспринимает его кто-либо или нет. Да и количество существующих физических объектов не изменяется оттого, что их воспринимают. Локк назвал эти объективные характеристики «первичными качествами». С другой стороны, Локк также утверждал, что объекты обладают свойствами, которые суть только способности (силы) или предрасположенности (диспозиции) объектов вызывать в нас опыт. Так называемые «вторичные качества» — это цвет, вкус, звук и запах. Они не существуют в объектах такими, как мы их воспринимаем; они — лишь способности вызывать субъективные ощущения вкуса, звука и так далее в обладающих сознанием существах. Таким образом, теория Локка заключается в том, что наши идеи первичных качеств похожи на характеристики, которые действительно присущи конкретному объекту, а вот наши идеи вторичных качеств не похожи ни на что в объекте.

    Атака, осуществляемая Беркли, имеет двусторонний характер (two-pronged). Он пытается показать, что первичные качества столь же зависимы от ума, как и вторичные, а затем отрицает, что идеи качеств могут быть похожи на что-либо иное, кроме других идей. Один из аргументов в пользу зависимости вторичных качеств от ума заключается в том, что они представляются относительными. Какого цвета объект, каков он на вкус и имеет ли запах — всё это зависит от природы и положения наблюдателя, равно как и от внешних условий, например от освещённости. Беркли говорит, что то же самое истинно и в отношении первичных качеств. Какой формой обладает нечто, какова его величина и как быстро оно движется — всё это зависит от наблюдателя, и подобные качества могут варьироваться в зависимости от контекста и представляются различными разным наблюдателям. Беркли заключает, что если тот факт, что вторичные качества относительны, доказывает, что они субъективны, то тогда, если первичные качества относительны, они также должны быть субъективными. Кроме того, Беркли заявляет, что первичные качества зависят от вторичных в своём существовании, так что в соответствии с данным взглядом, к примеру, размер и движение нельзя представить существующими, если они не будут окрашенными. Если истинно, что первичные качества зависят от вторичных, и если истинно, что вторичные качества зависят от ума, то тогда истинно, что первичные качества также зависят от ума.

    Другим аспектом атаки является то, что «идея не может походить ни на что иное, кроме идеи» (Ук. изд., с. 174), поэтому идеи первичных качеств не могут быть подобны голословно признаваемым первичным качествам, ибо последние не суть идеи, но объективные характеристики физических объектов. Но идеи первичных качеств существуют, поэтому в объекте не должно быть подобных им качеств, иначе получится, что идея могла бы быть похожа на нечто, что не является другой идеей.

    Беркли использует эту критику разделения на первичные и вторичные качества как посылку для заключения, что «материя» является противоречивым понятием. Нам следует держать в уме определение «материи» как независимой от ума субстанции, которая объективно обладает размером, формой и движением. Данное определение является противоречивым, если истинны посылки Беркли, ибо оно содержит утверждение о независимости от ума первичных качеств. То есть оно содержит тезис о том, что характеристики, которые не существуют независимо от умов, существуют независимо от умов, что явное противоречие. Поэтому, согласно Беркли, постулирование материи не является чем-то вроде эмпирической или фактической ошибки, это глубокая концептуальная путаница. Она предполагает утверждение того, что существующее только в восприятии существует невоспринимаемым или существующее только в мысли существует немысленным. По этой причине Беркли чувствует себя способным заявить, что «само понятие о том, что называется материей или телесной субстанцией, заключает в себе противоречие» (Ук. изд., с. 175). Беркли достаточно верно допускает, что если определение слова содержит противоречие, то это слово лишено значения. Поэтому если его аргументация верна, значит, ему удалось показать, что «материя» лишена значения и, следовательно, материя никаким возможным образом не может существовать.

    Другим компонентом понятия материальной субстанции является то, что она есть субстрат, или носитель, свойств физического объекта. Беркли указывает, что слово «носитель» здесь употребляется либо в качестве пространственной метафоры, либо вообще употребляется без значения. Он спрашивает: «Очевидно, что нельзя в этом случае понимать слово «нести» в его обыкновенном или буквальном смысле, вроде того как мы говорим, что столбы несут здание. В каком же смысле надо понимать его?» (Ук. изд., с. 178).

    Поскольку на этот вопрос нельзя дать непротиворечивый ответ, то, как следствие, и другая часть определения «материи» лишается значения.

    Esse est percipi (Быть — значит быть воспринимаемым)

    Беркли сближает два вида аргументов против существования материи в своём объяснении того, что значит сказать, что нечто существует. Согласно ему, сказать, что нечто существует, значит не больше того, что это нечто воспринимается или может быть воспринято. Он полагает, что если мы не примем эту точку зрения, то слово «существует» станет непонятным. Как следствие, его теория существования включает теорию восприятия, называемую феноменализмом, то есть тезис, что утверждение о физических объектах в конечном счёте означает то же самое, что и утверждения об актуальном или возможном опыте, и потому может быть переведено в эти опытные утверждения без утраты значения. Беркли не употребляет сам термин «феноменализм», но его ответ на вопрос «Что подразумевается под термином «существует» в его применении к ощущаемым вещам» заключается в том, что эти вещи воспринимаются или могут быть восприняты. К примеру: «Когда я говорю, что стол, на котором я пишу, существует, то это значит, что я вижу и ощущаю его; и если бы я вышел из своей комнаты, то сказал бы, что стол существует, понимая под этим, что если бы я был в своей комнате, то мог бы воспринимать его, или же что какой-либо другой дух действительно воспринимает его» (Ук. изд., с. 172).

    Это учение суммируется Беркли в его знаменитом лозунге «esse est percipi» (быть — значит быть воспринимаемым).

    Итак, очевидно, что материальная субстанция не отвечает требованию «esse est percipi». Материя никогда непосредственно не воспринимается, да и не может восприниматься, поскольку мы воспринимаем только наши собственные идеи. Но «быть воспринимаемым» — единственный смысл «существовать», поэтому материя не существует. Если мы отвергнем берклианскую теорию существования, поскольку находим её заключение не слишком приятным, то на нас ляжет бремя сказать, что такое существование. Сам же Беркли признает: «Общая идея сущего представляется мне наиболее абстрактной и непонятной из всех идей» (Ук. изд., с. 178).

    Здесь аргументация Беркли подходит к завершающему этапу. Он говорит, что поскольку мы отбросили как непоследовательную идею субстанции, являющейся носителем свойств, то все, с чем мы остались, так это с идеей бытия вообще. Но это как раз та идея, которую мы находим лишённой смысла. Он, таким образом, привёл ещё одно основание для утверждения, что «материя» есть бессмысленное понятие. «Носитель» и «бытие», согласно Беркли, суть только эмпирические понятия, поэтому он чувствует, что может обоснованно утверждать: «Рассматривая обе части или ветви значения словосочетания материальная субстанция, я убеждаюсь, что с ними вовсе не связывается никакого отчётливого смысла» (Ук. изд., с. 178).

    Духи (minds)

    Какими бы достоинствами ни обладали аргументы Беркли против материи, всё же сохраняются два фундаментальных вопроса: что такое духи? и существуют ли они? Ответ Беркли заключается в том, что духи существуют и они бывают двух видов — конечные и бесконечные. Есть только один бесконечный дух — Бог, обладающий традиционными божественными атрибутами всезнания, всемогущества и всеблагости. Конечные же духи — это человеческие души.

    Далее нам следует выяснить причины, по которым Беркли полагает, что эти сущности существуют. Для них быть — значит воспринимать.

    Аргумент Беркли в пользу существования духов заключается в том, что существуют идеи, а существование последних заключается в том, что их воспринимают. Но они не могли бы быть восприняты и потому не могли бы существовать, если бы также не существовали те, кто воспринимают. Следовательно, воспринимающие — или духи — существуют. Для Беркли ясно, что дух или личность не есть просто другая идея; это то, что обладает идеями и потому не может быть обнаружено среди самих идей. По той же самой причине — по крайней мере в случае человеческих духов — духи изначально активны и субъективны. Они непосредственно не воспринимают самих себя — они воспринимают только свои собственные идеи. Беркли следующим образом представляет данный аргумент: «Это познающее деятельное существо есть то, что я называю «умом», «духом», «душой» или «мною самим». Этими словами я обозначаю не одну из своих идей, но вещь, совершенно отличную от них, в которой они существуют или, что то же самое, которой они воспринимаются, так как существование идеи состоит в её воспринимаемости» (Ук. изд., с. 171–172).

    Если существование физических субстанций маловероятно, то, согласно Беркли, единственными субстанциями являются ментальные, или духовные, и мы знаем, что таковые существуют только потому, что идеи воспринимаются. Как он пишет: «Очевидно, что нет иной субстанции, кроме духа или того, что воспринимает» (Ук. изд., с. 174).

    В дополнение к конечным человеческим духам или душам, по Беркли, должен также существовать бесконечный божественный дух, иначе мы не могли бы объяснить, чем вызываются наши идеи. Беркли замечает, что в восприятии — если не в воображении — мы не свободны контролировать содержание нашего опыта. Если, к примеру, мы открываем глаза, то при этом не сможем выбирать, какой именно зрительный опыт будет иметь место. Из этого Беркли делает вывод, что мы сами не являемся причиной наших собственных идей. Не являются они и причиной друг друга, полагает он. Из всего этого следует, что должна существовать причина наших идей, которая сама не является ни идеей, ни чьим-либо духом. Беркли отклоняет одного кажущегося подходящим на эту роль кандидата, каковым, конечно, является материя. Те, кто верит в материю, считают её инертной, неактивной, а также немыслящей, но нечто инертное и немыслящее, доказывает Беркли, не может быть причиной идей, поэтому материя не является причиной наших идей. Он заключает, что порядок, красота и сложность его идей таковы, что их причиной не может быть нечто меньшее, чем Бог, и поэтому Бог должен существовать, и он — «единый, вечный, бесконечно мудрый, благой и совершенный» (Ук. изд., с. 241).

    Таким образом, Беркли пытается убедить нас в том, что материальная субстанция не существует и только духи и их идеи реальны. Его философия сознания весьма убедительна и в значительной степени внутренне согласована. Но защитник берклианского идеализма должен парировать следующие возражения. Что означает слово «существует», когда оно применяется к Богу и человеческим духам? Имеет ли, и в самом деле, смысл говорить о восприятии идей даже тогда, когда под ними подразумевается чувственный опыт (experiences)? Является ли, и в самом деле, понятие духовной субстанции более ясным, нежели понятие материальной субстанции? Разве Бог Беркли не играет той же роли, что и материальная субстанция Локка? Откуда Беркли знает, что другие люди обладают сознанием? Другими словами, откуда Беркли знает, что солипсизм ложен? (Солипсизм является крайней формой идеализма: идеализм — это теория о том, что существуют только сознания; солипсизм — это взгляд, что существует только моё собственное сознание.)

    Несмотря на эти проблемы, книги Беркли являются философской классикой, и его вклад в философию сознания значителен, поскольку он не стремится умалить реальность опыта сознания.

    Гегель

    Философские работы Г. В. Ф. Гегеля составляют систематически взаимосвязанное целое, и справедливо сказать, что невозможно полностью оценить ни один из аспектов его мысли в полной абстракции от всего остального. Поэтому выявление гегелевского решения проблемы сознания и тела требует известного нарушения принципов его холистского понимания философии. Я постараюсь свести это нарушение к минимуму, описав вначале гегелевское решение проблемы, а затем — роль этого решения в его философии в целом.

    Я должен заранее предупредить читателя, что идеализм Гегеля сильно отличается от идеализма Беркли, и многие находят его стиль письма настоящей пыткой. Гегель употребляет различные обычные слова в особых философских смыслах, и по мере того, как мы будем с ними встречаться, я постараюсь сделать их достаточно ясными. Кроме того, стиль мышления Гегеля зачастую характеризует особая сложность, которую одни назвали бы «извилистостью», а другие находят тонкой и оригинальной. Многие великие философы столь же ясны, по крайней мере, как и их комментаторы, пытающиеся сделать их теории понятными. Но в случае с Гегелем, очевидно, уместно читать второисточники для обретения общего взгляда на его цели и методы, перед тем как браться за первоисточники. Вклад Гегеля в философию сознания сосредоточен в двух книгах: «Феноменология духа» (1807) и третьем томе «Энциклопедии философских наук» (1830), который называется «Философия духа». Сначала лучше прочитать последнюю работу, поскольку она яснее и короче, чем «Феноменология» (1807), и рассматривалась самим Гегелем как более чёткое изложение его взглядов о природе духа. Я советую это, несмотря на тот факт, что Гегель представлял «Феноменологию» как введение к философии «Энциклопедии». И это тот порядок, которого я буду здесь придерживаться.

    Полезный способ прочтения первого параграфа гегелевской «Философии духа» — рассматривать его как попытку преодоления дуализма сознания и тела и заменить эту теорию определённой разновидностью идеализма. Как мы видели, идеализм и дуализм внутренне несовместимы — они не могут быть одновременно истинными, — ибо дуализм есть взгляд, согласно которому имеется две субстанции — одна ментальная, а другая физическая, а идеализм есть взгляд, согласно которому изначально имеется только одна субстанция — ментальная субстанция, или дух. И в самом деле, идеализм и материализм являются разновидностями монизма, поскольку, согласно каждой из них, существует только один вид субстанции и, как свидетельствуют сами названия, монизм и дуализм несовместимы. Сейчас нам предстоит внимательно рассмотреть гегелевское отрицание дуализма и причины принятия им именно того монизма, который называется идеализмом, а не того, который называется материализмом.

    Критика дуализма

    У Гегеля имеется интересное объяснение того, как дуализм сознания и тела становится теорией духа, как таковой. Он считает, что в детстве мы не являемся дуалистами; наоборот, нам присуще интуитивное, или принятое в качестве очевидного, чувство единства между нами и природой. Он говорит, что поскольку мы являемся живыми и потому частями единого жизненного процесса, представляющего собой природу, то нам присуща симпатия, существующая до тех пор, пока мы ощущаем себя в качестве части природы. Естественно, будучи детьми, мы ещё не представляем эти мысли самим себе рациональным образом, однако именно таков интуитивный и философский характер нашего опыта. Но, согласно Гегелю, становясь старше, мы теряем чувство совместного бытия с природой и вместо этого начинаем рационально рефлексировать над своим собственным опытом. Именно этот акт рефлексии даёт начало явному расколу или раздвоению между кем-либо (oneself) как субъективной духовной субстанцией и остальным миром как объективной физической субстанцией.

    Представляется, что в акте рефлексивного осознания существуют две отдельные и независимые сущности: наблюдатель и наблюдаемое, или субъект и объект.

    Стоит сделать паузу в этом пункте и спросить, почему рациональная рефлексия должна была породить видимость дуализма сознания и тела. Гегелевский усложнённый ответ будет заключаться в том, что такова одна из структур самосознания. Правда, на его взгляд, этому можно придать некоторое непосредственное правдоподобие. Итак, если вы проанализируете типичные, повседневные состояния вашего сознания, то окажется, что многие из них не являются тем, что мы назвали бы состояниями «самосознания». Под этим я имею в виду, что вы осознаете то, о чём вы мыслите или что воспринимаете в настоящий момент. Так, к примеру, вы думаете о том, чтобы отправить письмо, а затем ваше внимание поглощается самим процессом отправки и так далее. Можно доказать, что только в промежутках вы осознаете, что осознаете письмо или что-либо ещё. Это, как представляется, потребовало бы нового и особого акта осведомлённости — нечто вроде осведомлённости о том, что вы осведомлены. Если сказанное верно, то это подтверждает соображения Гегеля о том, что не существует я, субъекта или наблюдателя, присутствующего в сознании большую часть времени; таковой появляется только в тех актах, которые называются актами самосознания. Как мы увидим, в «Феноменологии духа» Гегель описывает многие различные аспекты самосознания, но я отмечаю этот повседневный факт относительно нашей ментальной жизни для того, чтобы привести одно основание, почему дуализм опирается на самосознание (self-awareness).

    Гегель указывает на два важных момента относительно дуализма сознания и тела, порождённого рефлексией: дуализм даёт начало непреодолимым философским проблемам, и он иллюзорен. Я рассмотрю оба момента по очереди.

    Философские проблемы группируются вокруг отношения между духовной и физической субстанцией, при этом выделяется древняя проблема дуализма: как возможно каузальное взаимодействие между духовным и физическим, если каждое из них так отличается по типу от другого. Гегель также замечает, что эмпирические науки — физиология и психология — не способны установить, в чём заключается природа психофизического отношения. Не способны в силу кажущейся полной Гетерогенности ментального и физического.

    Я представляюсь самому себе в качестве отдельного единого субъективного я, перед которым лежит разнообразный и сложный объективный мир. Мне свойственна духовная жизнь — мысли и восприятия, — которая в известном смысле внутренне присуща мне, но при этом мне противостоит «внешний мир» физических объектов. В рамках картезианской картины, созданной рефлексией, мои мысли представляются существующими лишь во времени, но окружающий меня мир природы представляется и временным, и пространственным. Отрицать реальность любой из сторон этой полярной оппозиции между духовным и физическим — значит бросать вызов здравому смыслу.

    Согласно Гегелю, на основе добытого с помощью рефлексии опыта создавались ошибочные метафизические философии. Не только Декарт, но и его современники — рационалисты Лейбниц и Спиноза пытались объяснить психофизическое взаимодействие. Гегель, в определённом смысле, симпатизирует Спинозе, но, в конечном итоге, считает ошибкой устанавливать, как вообще взаимодействуют духовное и физическое, ибо сам вопрос о взаимодействии является неуместным. Если мы спросим: «Как взаимодействуют духовное и физическое»? — то ответ Гегеля был бы: «При такой постановке вопроса положительный ответ на него был бы невозможен» («Философия духа», с. 49) 15.

    Как только мы признаем, что духовное и физическое действительно две различные субстанции, то окажется невозможным объяснить их взаимодействие, поэтому решение будет заключаться в том, чтобы отрицать, что в действительности это две субстанции. Если душа и тело, как это утверждает рассудочное сознание, абсолютно противоположны друг другу, то между ними невозможно никакое общение (Ук. изд., с. 49). Отчасти ошибка дуалиста заключается в рассмотрении сознания как вещи, но не как физической вещи, а как особой разновидности индивидуального, как нефизической вещи.

    Подобная идея в отношении сознания возникает благодаря рефлексии, ибо она принадлежит тому виду мышления, который Гегель называет «Verstand», или «рассудок». Основная роль рассудка заключается в том, чтобы сделать для нас понятным эмпирический мир, мир тех пространственно-временных объектов, которые мы наблюдаем вокруг себя. Когда же мы пытаемся использовать понятия, соответствующие этой цели, для достижения несколько иной цели — чтобы мыслить о самом мышлении, — то теряемся в противоречиях. Такие понятия, как «вещь», «неделимость» или «единство», приведут нас к картезианству, если мы попытаемся использовать их для того, чтобы сделать понятной нашу духовную жизнь. Аргумент, применяемый в этом случае Гегелем, можно обнаружить в работах его немецкого предшественника — антиметафизика Иммануила Канта.

    Диалектика

    Гегель также следует за Кантом в различении понятий «рассудок» («Verstand») и «разум» («Vernunft»). Он расходится во мнении с Кантом, утверждая, что, прибегая к разуму, мы расширяем своё знание о мире, о том, каков он сам по себе, а не просто представляется нам благодаря наблюдению и рефлексии. Если разум обладает такой способностью, то из этого следует, что мы можем использовать его для открытия истины о ментальном и физическом, поэтому сейчас будет уместно дать некоторые разъяснения относительно гегелевской концепции разума.

    Согласно Гегелю, разум подразделяется на две части — диалектическую и спекулятивную. Диалектика — это разновидность мышления, представляющая философские проблемы в качестве противоречий или же кажущихся противоречий. К примеру, представляется противоречивым утверждение, что люди совершенно свободны и в то же время полностью детерминированы в своих поступках; также кажется противоречивым высказывание, что мир одновременно является и полностью духовным, и полностью физическим. И тем не менее в философии содержится немало подобных противоречивых позиций. К примеру, либертарианцы придерживаются того мнения, что мы совершаем наши действия в силу свободной воли, а детерминисты утверждают, что наши действия причинно обусловлены и, вероятно, потому являются неизбежными и не осуществляются свободно. Идеалисты же убеждены, что реальность в действительности ментальна, а материалисты — что она в действительности имеет физический характер. Диалектика анализирует эти противоположности и пытается понять то обстоятельство, что противоположности в своей формулировке фактически зависят одна от другой — каждая определяет себя, противопоставляясь другой. В книге «Наука логики» Гегель описывает взаимозависимости между наиболее общими и фундаментальными понятиями, которые, как он полагает, мы употребляем, чтобы понимать смысл мира.

    Другой аспект разума — спекуляция — используется для того, чтобы трансцендировать или преодолевать противоположности, демонстрируя наличие истины предшествующих позиций в новом «синтезе», или примирении.

    Вне зависимости от того, считаем ли мы диалектику подлинным или сомнительным способом решения проблем, следует заметить, что оба понятия — «ментальное» и «физическое» — часто представляются содержащими семантически противоположные субпонятия, по крайней мере в рамках западной интеллектуальной традиции: личное — общедоступное, субъективное — объективное, внутреннее — внешнее, временное — пространственное, единое — многое, свободное — детерминированное, активное — пассивное, я — другой, священное — мирское, неделимое — делимое и так далее. Можно доказать, что выбор какой-то позиции в философии сознания зачастую заключается в том, что акцент ставится на одной из сторон каждой пары или какой-либо из этих противоположностей, приуменьшении важности другой. В дальнейшем нам следует помнить, что Гегель полагает, что он применяет именно тот способ рассуждения, который специфически характерен для философии. Мы также держим в уме и вопрос о том, является ли его собственная версия идеализма «односторонней» или же ей удаётся стать подлинно спекулятивным синтезом.

    Ключевым утверждением Гегеля в его критике дуализма и в переходе к идеализму является следующее: «Скорее разобщение материального и имматериального может быть объяснено только на основе первоначального единства их обоих» (Ук. изд., с. 49). Это утверждение считается образцом диалектики, ибо оно о том, что два кажущихся противоположными элемента являются таковыми, поскольку, фактически, они являются двумя аспектами одной реальности.

    Такая основополагающая реальность окажется для Гегеля духовной, но сам он не считает себя идеалистом в берклианском смысле, поскольку это потребовало бы от него, чтобы он просто сделал одну противоположность зависимой от другой — физическую от ментальной. Гегель не принимает и материализм, поскольку это означало бы сделать ментальное зависимым от физического. Его собственное мнение состоит в том, что ментальное и физическое существуют в новом синтезе, называемом Духом, который является синтезом всех противоположностей. Именно это он подразумевает под «изначальным единством» в цитированном выше отрывке.

    Как приходит Гегель к такому заключению? Объяснению этого процесса придётся посвятить оставшуюся часть главы, но сначала мы должны исследовать отношение Гегеля к обычному идеализму и материализму.

    Гегель строит свою критику этих теорий в двух направлениях. Во-первых, полагает он, они недиалектичны или односторонни. Это означает, что идеализм представляет собой попытку минимизировать значимость физической реальности и свести её к сознанию, а материализм представляет собой попытку минимизировать значимость ментальной реальности и свести её к материи. Фактически, это взаимозависимые философии, ибо идеализм, в частности, определяется как отрицание материализма, и наоборот. Во-вторых, Гегель утверждает, что каждое из этих учений представляет собой ответ на неуместный вопрос. Если мы спрашиваем, является ли реальность ментальной или физической, то, говорит Гегель, «как раз эту постановку вопроса и следует признать несостоятельной…» (Ук. изд., с. 49). Таким образом, гегелевский ответ на традиционно понимаемую проблему сознания и тела будет, грубо говоря: «Не ставьте этот вопрос». Почему он считает, что имеет право на подобный ответ?

    Всеобщее и особенное

    В рамках картезианской системы мы склоняемся к тому, чтобы рассматривать отношение между ментальным и физическим как отношение особенного к особенному, и это ошибочно заставляет нас думать, будто мы имеем дело с отношением между двумя субстанциями. Фактически же это отношение всеобщего к особенному. Чтобы прояснить это, нам следует понять, что же Гегель подразумевает под «всеобщим» и «особенным». Вообще проблема универсалий в философии может быть сформулирована несколькими различными путями, и некоторые из них следующие. Что такое примеры, или образцы, и образцы чего? Что мы подразумеваем (mean) под значением (meaning), когда говорим о значении какого-то общего термина — термина, который может употребляться для обозначения более чем одной вещи? Что общего имеют все те вещи, которые мы называем одним и тем же именем? Что даёт нам право говорить о видах или разновидностях вещей? Так что проблема универсалий оказывается проблемой того, в чём заключается всеобщность и, особенно, каково взаимоотношение между конкретным и общим, или, как её обычно формулируют, между особенным и всеобщим.

    Это имеет отношение к проблеме сознания и тела, ибо Гегель считает, что психофизическое отношение есть отношение всеобщего к особенному. В некотором смысле физический мир представляет собой копию духа. Гегель использует образный язык для описания этого отношения: иногда он говорит о природе как проявлении духа или же о духе, пронизывающем природу или охватывающем её. К примеру: «… в действительности имматериальное относится к материальному вовсе не как особенное к особенному, но так, как над всякой обособленностью возвышающееся истинно-всеобщее относится к особенному; материальное в своём обособлении не обладает никакой истинностью, никакой самостоятельностью по отношению к имматериальному» (Ук. изд., с. 49).

    Несмотря на это, дело отнюдь не обстоит таким образом, будто ментальное способно существовать без физического.

    Важной частью гегелевских взглядов на политику, историю, искусство и религию является то, что дух не может существовать отдельно от своего проявления в этих областях. Духовность неотделима от своего растущего проявления в человеческой деятельности, и это обнаруживается в различных видах политической организации от древнегреческого полиса до европейских обществ, возникающих после французской революции 1789 года. Опять же, религиозная практика от древних египтян и греков до современного христианства, а также произведения искусства от первых скульптур до современной музыки и живописи — всё это стадии исторического проявления духа.

    Из этого следует, согласно Гегелю, что психофизическое отношение оказывается весьма тесным. Ни дух, ни материя не являются независимыми субстанциями, ибо каждая зависит от другой. Материя есть проявление духа. Вот как описывает Гегель это взаимоотношение, то, как оно имеет место в человеческом существе: «К тому, что служит выражением человека, относится, например, то, что он стоит вертикально, в особенности же развитие его руки как абсолютного орудия, его рта, также смех, плач и так далее, и во всем его существе разлитый духовный тон, который непосредственно характеризует тело как выражение некоей высшей природы» (Ук. изд., с. 210).

    Из приведённой цитаты можно с определённостью сделать вывод, что Гегель не является идеалистом в том же смысле, что и Беркли. Но ещё в меньшей степени он является материалистом, даже несмотря на фразу, что существование духовности зависит от её выражения. Его приговор материализму гласит: «Нет ничего более неудовлетворительного, чем развитые в материалистических сочинениях объяснения многообразных отношений и связей, посредством которых должен быть порожден такой результат, как мышление» (Ук. изд., с. 50).

    Материализму присуще достоинство быть монизмом. Он представляет собой попытку опровергнуть картезианский дуализм, но забавно, что он по-прежнему действует в пределах, имеющих картезианскую основу. Материалисты либо просто отрицают существование одной из двух декартовых субстанций — духовной (мыслящей, по Декарту), либо же противоречиво рассуждают в каузальных отношениях между духовным и физическим, делая дух каузально зависимым от материи.

    Но если такова гегелевская философия духа, то почему мы вообще должны называть его идеалистом? Не лучше ли будет назвать его взгляды «нейтральным монизмом», учением, полагающим, что духовное и физическое суть два аспекта некоей лежащей в основе реальности? Представленное выше описание взглядов совместимо с утверждением, что Гегель — нейтральный монист, но остальная часть его системы — нет. Более того, сам Гегель говорит, что он идеалист, правда, идеалист особого сорта — «абсолютный идеалист». Нам следует серьёзно отнестись к его словам и далее попытаться решить, чем же конкретно является абсолютный идеализм. Для этого мы обратимся к вопросу о том, что духовное и физическое соединены в некой исходной реальности, называемой «Духом» и представляющей собой единство диалектических противоположностей, включая всеобщее и особенное. Для того, чтобы рассмотреть основания подобного рассуждения, нам следует обратиться к другой гегелевской книге, связанной с философией сознания, — к «Феноменологии духа». «Феноменология духа» представляет собой весьма запутанную, сложную и оригинальную работу, и, хотя это первая объёмная работа, написанная Гегелем, многими она рассматривается как его величайшее философское достижение.

    Правильным подходом, приближающим к центральной теме этой книги, будет попытка выявить смысл её названия. Слово, переведённое как «Дух», — это «Geist», которое в повседневном немецком языке может иметь следующий смысл: «сознание», «интеллект», «разум», «мудрость», «воображение», «гений», «душа», «мораль», «сущность», «призрак», «спектр», равно как и «дух», и большинство из этих переводов подходят в различных местах «Феноменологии духа». Из всех них «Дух» предпочтительнее, ибо он схватывает следствия божественного характера, которыми Гегель, очевидно, намеревается наделить Geist. Но выбор этот следует рассматривать как препятствие для понимания духовного и разумного характера Geist’a, что также является его сущностной характеристикой. Мы не слишком исказим смысл, если переведём «Geist» как «сознание» (Consciousness), подразумевая «сознание» в целом, если только мы не будем забывать его значение в качестве божественного мышления.

    Другим проблематичным термином в названии является «феноменология». Феноменология представляет собой разновидность философии, которая стремится описывать то, что даётся сознанию именно таким, каково оно есть. Цель заключается в том, чтобы не делать предварительных заключений относительно воздействия сил природы или объективной причины того, что является сознанию, а следовательно, не опираться на сомнительные предрассудки и, таким образом, снабдить наше знание опытными основаниями. В этом плане проект феноменологии скорее напоминает Декартов поиск достоверности в его первом «Размышлении», рассмотренном нами в первой главе. Если феноменология описывает то, что является сознанию, a Geist и есть сознание, тогда «Феноменология духа» есть описание того, как сознание является сознанию, или же описание того, как Дух является Духу. И, фактически, это именно то, к чему стремится Гегель в своей книге.

    Практикуя феноменологию, Гегель не предлагает никаких объяснений, а даёт лишь одни описания. Фактически, «феноменология» есть описание всех различных стадий или состояний сознания, которые Гегель считает возможными. Они располагаются от беднейшего и самого рудиментарного наивного сознания с помощью чувств, называемого «Чувственной достоверностью», до полного знания реальности о самом себе, называемого «Абсолютным знанием». Geist, фактически, есть целое, или тотальность того, что реально существует, и цель Гегеля заключается в том, чтобы описывать различные стадии растущей самореализации Geist’а. Ясно, что Гегель — философ-метафизик, ибо он считает возможным обретение знания о реальности как о целом и о том, какова она в себе, но это как раз те заботы, которые традиционно считаются существенными для метафизики как ветви философии. Гегель отнюдь не ожидает, что мы согласимся с этими достаточно претенциозными заявлениями в начале его книги, но полагает, что мы будем приближаться к ним по мере того, как наше понятие сознания будет постепенно обогащаться.

    До того, как мы рассмотрим различные стадии сознания, следует устранить возникающую иногда неясность: описывает ли Гегель хронологический процесс или же разновидность концептуальной, или логической, структуры. В соответствии с первым взглядом один вид сознания сменяется во времени новым, более усложнённым вариантом, который сохраняет достоинства предыдущего, и так далее в хронологической прогрессии. Подобное прочтение получает поддержку в гегелевских работах по истории. В «Философии истории» Гегель доказывает, что различные исторические эпохи характеризуются различным менталитетом, так что есть смысл говорить о «Восточном мире», «Греческом мире», «Романском мире» и «Германском мире», когда слово «мир» означает нечто вроде Weltanschauung, или «мировоззрение». Эти эпохи суть проявления «Мирового духа» (Weltgeist). Однако, согласно другому прочтению, Гегель описывает концептуальные или диалектические отношения между различными видами сознания независимо от их проявлений или временных взаимоотношений. Так, одни виды сознания с необходимостью оказываются индивидуалистическими, другие — общественными, третьи — религиозными и так далее; они расположены в иерархии, в которой одни делают возможными другие, а иные можно обнаружить включёнными в другие. Хотя комментаторы прочитывают Гегеля, отдавая дань различным приоритетам, я полагаю, что лучше всего рассматривать две вышеприведённые интерпретации как дополняющие друг друга.

    Мы можем прочитывать «Феноменологию» как описание структуры сознания в целом, абстрактно и думать о «Философии истории» как о том, в чём актуально воплотилось сознание. Ясно, что наличие у сознания определённой диалектической структуры не препятствует тому, чтобы ему была свойственна определённая историческая реализация. Мы можем трактовать главы «Феноменологии духа» как непрерывно становящийся всё более удовлетворительным ответ на вопрос: что такое сознание? Достаточно взглянуть на содержание книги, чтобы получить общее представление о многочисленных разновидностях сознания, которые Гегель считает возможными. Таковыми являются: сознание, самосознание, разум, дух, религия и абсолютное знание. Ясно, что было бы непрактично в этих узких рамках давать комментарий по поводу сделанного разделения видов сознания, но оно оказало значительное влияние на развитие философии.

    Та часть книги, которая называется «Сознание», соответственно подразделяется на «Чувственную достоверность», «Восприятие» и «Рассудок». Первые два диалектически противоположны, или антитетичны, а третья представляет собой синтез или примирение первых двух.

    Чувственная достоверность является простым чувственным опытом отдельных объектов. Дофилософски она представляется нам наиболее богатым и достоверным видом сознания, однако, согласно Гегелю, фактически, это самый бедный и наименее сложный его вид. Пределы чувственной достоверности выявляются, как только мы задаёмся вопросами: «Каковы объекты сознания в чувственной достоверности?» или «Кто осознает в чувственной достоверности?» И тогда становится очевидным, что непосредственный чувственный опыт не может быть всем, в чём заключается наше сознание. Он также предполагает использование общих понятий, но, как только мы это допускаем, на смену чувственной очевидности приходит второе состояние сознания — восприятие. В пределах чувственной достоверности каждому из нас предоставлены лишь маловыразительные «это» и «теперь». Хотя чувственная достоверность предполагает различие между тем, кто получает опыт, и тем, что в нём даётся, то есть между субъектом и объектом, даже оно не может сделать это различие понятным, ибо не обладает соответствующими концептуальными ресурсами. «Восприятие» делает возможным опыт относительно объектов восприятия, включая самих себя, как опыт различных видов вещей. Подобная разновидность сознания включает в себя способность делать различия и обобщения, для чего требуется использование языка. Язык в том, что он выражает, в своей основе универсален и всеобщ, так что «восприятие … принимает как всеобщее то, что для него есть сущее» 16 («Феноменология духа», с. 60).

    Это относится в равной степени и к субъекту, поэтому я могу воспринимать себя как определённый вид бытия. Как пишет Гегель: я есть всеобщее «я», и предмет есть всеобщий предмет» (Ук. изд., с. 60). В рамках восприятия мы используем универсальные, или общие, понятия языка для придания смысла объектам восприятия, поэтому мы не ограничены ощущением этих объектов в их конкретной, маловыразительной, данной нам единичности. Восприятие полагает одновременно и ощущение, и мышление.

    Но понимание природы воспринимаемых нами объектов заключается не просто в восприятии их в соответствии с различными классификациями. Мы пытаемся их объяснять. Та разновидность сознания, которая называется «рассудок», подводит явления под естественные законы, а также постулирует силы и химические элементы в «сверхчувственной области». Гегель имеет в виду то, что мы применяем естественные науки для объяснения того, что воспринимается, отчасти путём указания на невоспринимаемое. Такое научное понимание представляет собой синтез чувственной достоверности и восприятия, поскольку оно отдаёт дань как отдельному, так и универсальному. Законы природы абсолютно универсальны, поскольку они не предлагают исключений и поскольку в них используются общие понятия, под которые подводятся единичности. Поэтому Гегель может сказать, что «абсолютно-всеобщее, которое очищено от противоположности всеобщего и единичности … возникло для рассудка» (Ук. изд., с. 78).

    Гегелевский взгляд на естественные науки сводится к тому, что они чрезвычайно полезны, выполняя подобающую им роль, то есть делая понятным эмпирический мир — объясняя природные явления, которые мы воспринимаем, — но они бессильны объяснить, чем же является сознание. Не способны они и создать метафизическую картину реальности как целого, включающего нас самих как воспринимающих субъектов.

    Поскольку наука эмпирична, «… рассудок поистине узнает на опыте не что иное, как само явление…» (Ук. изд., с. 92). Но поскольку явления всегда явления для того или иного субъекта, то возникает вопрос: «для кого?» или «что я такое?» Таким образом, рассудок открывает путь различным видам самосознания. Есть и другой, типично гегелевский аспект перехода от рассудка к самосознанию, характеризующий его как идеалиста и состоящий в том, что законы природы и постулаты естественных наук, в конечном итоге, лучше всего принимать как интеллектуальные построения. Они относятся к нашему пониманию мира, а не к реальности самой по себе.

    Поэтому у Гегеля есть основания утверждать: «рассудок … узнает на деле только себя самого» (Ук. изд., с. 92). Сознательная реализация этого явно требует акта самосознания, так что следующей стадией «Феноменологии» будет описание того, «что знает сознание, зная себя самое» (Ук. изд., с. 92).

    Самосознание

    На первый взгляд некоторые из гегелевских характеристик самосознания выглядят достаточно парадоксальными, но, я думаю, в них можно обнаружить смысл. Например, он говорит, что «… сознание именно различает, но оно различает такое инобытие, которое для него в то же время есть нечто такое, что не различено» (Ук. изд., с. 93). Он имеет в виду, что самосознание есть сознание сознанием самого сознания, то есть сознание сознанием самого себя. Из чего следует, что в одном смысле сознание разделено — между тем, что осознает, и тем, что именно осознается. Но в другом смысле подобное деление должно оказаться искусственным или же неполной истиной, ибо в самосознании то, что осознает, и есть то, что дано сознанию. Как раз это Гегель имеет в виду, когда говорит о самосознании, что «оно отличает от себя только себя самое как себя самое» (Ук. изд., с. 94). Понятое таким образом утверждение уже нисколько не представляется нелогичным или противоречивым.

    Первым видом сознания, который Гегель описывает в разделе «Самосознание является «достоверность самого себя», но это ещё не полностью развернувшийся вид самосознания. В достоверности самого себя сознание, и в самом деле, осознает сознание, но оно не осведомлено, что то, что осознает, есть то же самое, что дано сознанию. В достоверности самого себя происходит разрыв субъект-объекта, но ещё не реализуется их тождество. Таким образом, необходимо сделать следующий шаг, прежде чем мы сможем должным образом говорить о самосознании. Гегелевский взгляд заключается в том, что переход к собственно самосознанию может быть облегчен только благодаря столкновению или встрече двух претендентов на самосознание. Другими словами, «самосознание достигает своего удовлетворения только в некотором другом самосознании» (Ук. изд., с. 98).

    Социальные условия, необходимые для самосознания, описаны в заключительной главе «Феноменологии» — «Господин и раб», но, прежде чем мы их рассмотрим, следует упомянуть ещё одно понятие — понятие вожделения. Гегель придаёт определённую значимость вожделению для возникновения самосознания. Получается так, что только существо, способное испытывать вожделение, может быть способно к самосознанию. Думаю, причина этого заключается в том, что, вожделея некий объект в окружающем нас мире, мы проводим различие между самими собой и объектом вожделения. Некая несогласованность, или асимметрия, устанавливается между тем, кто вожделеет, но чьи вожделения не удовлетворены, и объектом, который может удовлетворить это вожделение. До тех пор, пока вожделение корректно описывается подобным об разом, разумно считать его эмоцией, порождающей самосознание. Оно создаёт различие я-не-я.

    Господин и раб

    Тем не менее только благодаря социальному взаимодействию мы получаем право говорить о собственно самосознании. Глава «Господин и раб» открывается утверждением, что самосознание может существовать лишь в том случае, если оно признается самосознанием. «Быть чем-то» отчасти заключается в том, чтобы быть признанным в качестве такового. Гегель говорит, что в этом утверждении содержатся многие и разнообразные значения, и я постараюсь выделить некоторые из них.

    Во-первых, мы можем спросить: почему не должно было бы быть совершенно приватного самосознания? Почему не могло бы быть самосознающего существа, которое не имело бы абсолютно никакого контакта с подобными себе существами? Ответ на этот вопрос может быть найден, если мы поразмыслим о том, в чём же заключается самосознание на уровне обычного здравого смысла. Любой из нас осознает себя в качестве человеческого существа, личности, женщины или мужчины. Но как возможны подобные мысли о себе самих? Представляется, что частично ответ заключается в том, что мы сталкивались с другими человеческими существами, людьми, мужчинами или женщинами.

    Понятие самого себя смоделировано с других. Наше самосознание требует, чтобы я думал о самом себе как о личности, а это означает одну личность среди других, или же как о человеческом существе, а это означает одно человеческое существо среди других. И хотя сам Гегель не иллюстрирует свои достаточно абстрактные описания этими конкретными примерами, я полагаю, что они отчасти иллюстрируют его точку зрения. Мы также можем прочитать Гегеля и на более глубоком уровне. Самоочевидность установила различие я и не-я, а вот самосознание уже требует различия Я и другого. Должно быть, возможно думать о самом себе как о такой же разновидности бытия, как и другой, но также возможно и думать о себе как об отличном от другого. Кроме того, перенося с самого себя на другого способности различения между самим собой и своим окружением, я могу мыслить самого себя как автономного индивида, подобного другим. Я могу думать о себе как о другом.

    Для того чтобы понять, почему важно осознание (recognition), рассмотрим противоположную возможность.

    Другие самосознания не осознают вас как самосознание. Или, если использовать мои примеры, другие люди не признают вас в качестве личности, другие человеческие существа не признают вас в качестве человеческого существа. И дело не просто в том, что вы, вероятно, перестанете считать себя таковым, но в том, что вы просто не будете таковым. Понятия «самосознание», «личность» или «человеческий» не будут применяться к вам, что равносильно тому, что вы уже не относитесь к этим понятиям. И нельзя полагать, что вы могли бы изобрести подобные понятия для своего личного употребления, вы просто не будете принадлежать к сообществу личностей, человеческих существ или самосознаний, где эти понятия обладают своим значением.

    Самосознания нуждаются друг в друге для того, чтобы считаться таковыми: «Они признают себя признающими друг друга» (Ук. изд., с. 100). Так, в качестве самосознаний мы сложным образом связаны друг с другом в силу того, кто мы есть. Поэтому, хотя самосознание представляется наиболее личным и индивидуальным видом сознания, оно на деле неизбежно является общественным и социальным. Как об этом пишет Гегель: «… одностороннее действование было бы тщетно, ибо то, что должно произойти, может быть осуществлено только обоими и каждая для другой есть то же, что другая для данной» (Ук. изд., с. 100).

    Наше взаимное признание друг друга в качестве самосознаний принимает форму антагонистической борьбы, в которой каждый пытается обрести признание со стороны другого. Такова, собственно, диалектика главы «Господин и раб». На одном уровне каждый стремится к смерти другого, как если бы это могло доказать его независимость от другого для своего собственного существования, И в самом деле, это ведь гегелевский взгляд, что полное самосознание возможно только для существа, которое рисковало своей собственной жизнью. Я полагаю, что под этим он имеет в виду, что своё собственное существование воспринимается нами только тогда — каждый растёт, так сказать, строго в соответствии с самим фактом, что он существует, — когда это самое существование подверглось угрозе. Гегель говорит здесь не о нашем привычном повседневном самосознании, а о совершенном и непосредственном экзистенциальном самосознании. Но ясно, что если один убьёт другого, то искомого признания не достичь — такова ирония борьбы. Затишье в конфликте устанавливается благодаря временной победе одного из самосознаний — господина — в получении признания от другого — раба. Но это предварительное решение содержит семена своего собственного разрушения. Раб существует для господина и производит продукты для удовлетворения хозяина. Но, по иронии, раб обретает независимость от хозяина, наблюдая свою собственную работу в произведённых продуктах. Он наблюдает своё собственное сознание воплощённым или реализованным в объектах, которые он произвёл, и это даёт ему новое самосознание, которого лишён хозяин. Наконец хозяин понимает, что рабское самосознание не признает его должным образом, поскольку оно не признает его свободно.

    Для того чтобы увидеть, что в данном случае подразумевает Гегель, сравним случай, когда некая личность может вступить в сексуальное отношение либо свободно, либо по принуждению. Один из партнёров A желает, чтобы другой B желал его или её сексуально, но свободно, то есть при возможности (но не действительности) того, что B может и не желать A. В этих двух темах — труда и свободы — заключается избавление раба от порабощения его хозяином. Гегель изо всех сил старается подчеркнуть, что каждое самосознание является одновременно и хозяином, и рабом; было бы односторонним или недиалектичным мыслить иначе.

    Один заслуживающий быть поставленным вопрос заключается в том, действительно ли Гегель описывает необходимые структуры любого самосознания или просто участвует в каких-то тонких наблюдениях общественных отношений. Мы, без сомнения, способны заменить «мужчину» и «женщину», «работодателя» и «рабочего», «учителя» и «ученика» на «господина» и «раба» в гегелевском тексте, что даст нам возможность обрести некоторое прозрение относительно власти и отношений познания. Однако сам Гегель стремился к тому, чтобы данная глава стала частью необходимого объяснения того, чем является сознание, вкладом в феноменологию сознания. Вероятно, в данном случае фундаментальным вопросом в философии сознания будет следующий: является ли самосознающее сознание необходимо общественным? Если это так, то должно ли оно демонстрировать те общественные качества, которые приписывает ему Гегель?

    Абсолютный идеализм

    В «Феноменологии сознания» за главой «Самосознание» следует глава «Разум», рассматривающая разум как следующую за самосознанием стадию, представляющую собой диалектический синтез сознания и самосознания. Эта глава усилена разделом «Несчастное сознание», представляющим несчастное сознание как разновидность самосознающего сознания, разделённого против самого себя же. Борьба господина и раба разыгрывается здесь в пределах одного сознания, а не двух, и такое сознание несчастно, ибо оно разделено между тем, чем оно является, и тем, чем бы оно хотело быть. Подобная разновидность сознания преобладает в любом сообществе, которое рассматривает Бога скорее как трансцендентное существо, чем как всеприсутствующее в том мире, что известен людям. Разум представляет собой осознание того, что дуализмы между идеальным и действительным Я, а также между трансцендентным Богом и эмпирическим миром фактически иллюзорны и что сознание само является тем, что наиболее реально. Как пишет об этом Гегель: «Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность…» (Ук. изд., с. 125).

    Ясно, что это разновидность идеализма, но идеализма пантеистического, метафизического, в котором индивидуальные конечные сознания человеческих существ могут, в крайнем случае, рассматриваться как точки зрения или перспективы одного универсального божественного сознания, называемого «Духом»: «Дух — это абсолютная субстанция, которая в совершенной свободе и самостоятельности… различных для себя сущих самосознаний есть единство их…» (Ук. изд., с. 99).

    Данная истина несовершенным образом проявляется в формах сознания, называемых «Дух» и «религия». Под «Духом» Гегель имеет в виду проявление духа в различных этических или юридических институтах, существовавших в истории человечества. В религии люди приближаются к истинному пониманию природы реальности — там дух приближается к лучшему пониманию самого себя, — но это по-прежнему метафорическое и не всецело рациональное понимание.

    Происходит это потому, что великие мировые религии в своём языке опираются на образы и аналогии. Роль философии — гегелевской философии — как раз и заключается в том, чтобы выразить действительную истину религии в соответствующем, рациональном языке. Например, у Гегеля имеется диалектическая интерпретация христианской доктрины троицы. Отцом является трансцендентный Бог традиционного христианства. Сыном является природа, материальный мир, который сотворён Богом. Но Святой Дух явного; Бога как целого или Geist’a.

    Кульминацией «Феноменологии» является абсолютное знание.

    Здесь — «дух, знающий себя в качестве духа» (Ук. изд., с. 434). Дух есть реальность в целом, поскольку он в действительности есть в-себе, а в абсолютном знании имеется «единство мышления и бытия» (Ук. изд., с. 430). Под этим Гегель имеет в виду то, что изначально нет разницы между знанием реальности того, чем она является, и её бытием в качестве таковой. Именно в этом и заключается его идеализм. Реальность есть самосознание; поэтому по мере того, как оно приходит к знанию о том, чем является, оно становится тем, чем является в действительности. Сознание и то, что существует, понятые в совершенстве, поняты как абсолютно тождественные.

    Как нам следует оценивать этот абсолютный идеализм?

    Многие мыслители рассматривают его как отвратительную бессмыслицу, другие же — как плод вдохновенной работы гения. Одни увидели в нём достоинство интеллектуального каркаса, в пределах которого можно разъяснить многие вводящие в заблуждение проблемы. Другие вообще не находят в этом никакого достоинства: создавая видимость объяснения всего, Гегель так ничего и не объясняет. То, что Гегель провоцирует подобные резкие несогласия, есть, вероятно, знак того, что в его работах выстроена подлинно философская система, и его следовало бы принимать в качестве серьёзного мыслителя, даже если и нет желания одобрять его систему.

    Значимость концепции Гегеля для философии сознания во многом заключается в том, что он выводит наше мышление за узкие пределы психологии отдельного индивида и исследует общественные, религиозные и универсальные аспекты сознания. Иными словами, он также является философом, который пытается предложить надёжный, хотя зачастую и неясный, ответ на вопрос: что такое сознание? И это никак не может игнорировать ни один серьёзный теоретик в области философии сознания.

    Если совесть — это идеализм, значит, я идеалист. Сергей НИКИТИН – Учительская газета

    8 марта у знаменитого российского барда Сергея Никитина день рождения. Дата не круглая, но солидная. За спиной – целая эпоха и судьба, впереди – еще долгие годы. Он поет для нас уже сорок с лишним лет. И за это время успел рассказать много веселого, грустного, философского и шутливого. Дуэт Сергея и Татьяны Никитиных был визитной карточкой целого поколения думающих романтиков. А значит, пока нам есть о чем думать, им есть о чем петь.

    – Сергей Яковлевич, с вашим именем связываются не только песни, которые всегда с нами, но и время, эпоха, когда эти песни звучали. Сегодня вы чувствуете себя человеком другой эпохи?

    – «Времена не выбирают, в них живут и умирают» – так поется в одной моей песне на стихи любимого мною петербуржца Александра Кушнера. Что ни говори, а время всегда делают люди. Да, мы живем теперь в другом государстве, и устройство у него другое, и коммерческое мышление пришло, вылезло, так всплывает всякий мусор, когда море неспокойно. Оттого многие запаниковали, показалось, что всплывшее как раз и составляет существо наступившей жизни. А это вовсе не так. Мы по-прежнему люди, мы не изменились, вообще, чтобы измениться человеку, требуется измениться обществу, которое из человеков и состоит. Я об обществе людей, а не о государстве или правительстве. Так что, на мой взгляд, мы все те же, занятые вопросами жизни и смерти, зачем рождаемся, приходим на белый свет.

    – Но ведь, говорят, сегодня даже Грушинский фестиваль с его особой доверительностью уже не тот, что был когда-то.

    – На самом деле в вашем вопросе изначально заложена провокация. А кино разве то, что было раньше? А театр? А литература? Всплывший мусор заявил о себе во всех сферах жизни, не говорю уже о средствах массовой информации, которые сегодня в большинстве своем выполняют только две функции – политико-идеологической обработки электората и рекламы средств гигиены и прочих товаров. А то, что называется культурным продуктом, стало лишь приложением к продажам. Кому-то может показаться, что это как раз и есть новая жизнь. Что совершенно не так.

    – Вспоминаются кадры хроники давних лет: «оттепельные» мальчики и девочки с горящими глазами, внимающие на переполненных стадионах или в Политехническом кумирам-поэтам. И невольно возникает ощущение, что и сами поэты жили иллюзиями, и тех, кто им внимал, тоже в них погружали. Те мальчики и девочки счастливыми не стали, несмотря на все авансы поэтов и бардов.

    – Подобное мнение, не обижайтесь, кажется мне поверхностным, более того, вы мне его навязываете. Есть такое понимание авторской песни, что это костровая романтика, рюкзаки, ледорубы и вообще, «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Но копать-то надо глубже, вспомним дорогие мне имена Окуджавы, Высоцкого, Визбора, Галича, Новеллы Матвеевой, Александра Городницкого и Юлия Кима. «Совесть, благородство и достоинство – вот оно, святое наше воинство». Это Окуджава. Если это идеализм, то я идеалист. Мне кажется, что они не приправа к нашей жизни, а ее кислород, без которого прожить невозможно. Иначе станешь приложением к той же системе потребления.

    – Это уже слова проповедника.

    – Я не проповедник, а проводник. Пою стихи Шекспира, Лермонтова, Багрицкого, своих современников – Арсения Тарковского, Юнны Мориц, Сухарева, Самойлова, Левитанского…

    – Но они ведь тоже не нынешнее поколение.

    – У культурных ценностей нет возраста, высокая поэзия актуальна всегда, для меня Пушкин стоит рядом с Самойловым, а сейчас я увлечен молодым поэтом, который родился в 1974 году. Ему было бы теперь 33, но он ушел в 27, покончил с собой, и звали его Борис Рыжий. Он из Екатеринбурга, и для него свердловские окраины были родными. Лично мне Борис открыл жизнь той России, которую мы, московские жители, знаем плохо. Я уже не говорю о том, что это настоящая поэзия, и даже несмотря на то что мотивы прощания с жизнью звучат у Бориса через два стихотворения на третье, это сделано так высоко, что возникает ощущение энергии и света. Сейчас по его стихам я задумал сделать спектакль, хочется поделиться этой драгоценностью.

    – Что вас сегодня может удивить?

    – Очень удивлюсь, если люди, от которых зависят в нашем государстве какие-то решения, задумаются о сотнях тысяч беспризорных детей. Года три назад о них вспомнили было, но вышел пшик, получилась кампанейщина, выделенные деньги улетучились, а дети по-прежнему на улице. Меня бы удивило, если бы в Москве человек, передвигающийся в инвалидной коляске, мог бы самостоятельно выкатиться из дома и оказаться в любой точке города. Меня бы это не только удивило, но и обрадовало. Но, как мне кажется, те, которые наверху, которые законы принимают и управляют нашей жизнью, заняты совершенно другими заботами, им не до обыкновенного человеческого сочувствия.

    – Есть ли сегодня люди с гитарами, которые, как вам кажется, идут вслед за вами?

    – Их много, и они сами мне об этом говорят. Есть даже один чудак в Волгограде, который отказался играть на шестиструнной гитаре, потому что я играю на семиструнной с особым минорным строем. Вот он и бросил свою шестиструнную, хотя очень хорошо на ней играл, взял такую, как и у меня, хочет исполнять песни в оригинале.

    – Почитателей не остановить, когда начинают перечислять ваши песни: «Бричмула», «Майдан», «Две женщины», не говоря уже о «Под музыку Вивальди» или пастернаковском «Никого не будет в доме». А какие важны для вас?

    – Те, что вы назвали, войдут, наверное, в первую десятку. Я сочинил более 400 песен, но если бы зашел разговор о первой десятке, туда обязательно вошли бы «Майдан», «Бричмула», «Когда мы были молодыми», тут стихи, что в каждом возрасте сопровождаются своими ассоциациями, своим откликом. Мы с Татьяной начали петь, когда нам не было еще 30, и нетрудно догадаться, что теперь, когда формально достигли пенсионного возраста, для нас эти стихи звучат уже несколько иначе. Хорошая поэзия тем и хороша, что каждый находит в ней свое и ему кажется, что поэт сказал за него то, что он чувствует, только выразить не может. Еще в «десятку» включил бы что-то из детского – «Резинового ежика», «Пони девочек катает». Может, не все ее хорошо знают, но, по-моему, получилась песня всего из шести строчек на стихи Геннадия Шпаликова «Там за рекою лошади бредут». Замечательные стихи, очень кинематографические. К сожалению, лично я Шпаликова не знал, но такое чувство, что был он мне близким другом, настолько вошел в мою жизнь своими фильмами, стихами. Лучшей его картиной считаю ту, что он снял сам – «Долгая счастливая жизнь», особенно последний длинный план, где девушка с гармошкой на плывущей барже. Шпаликов потрясающе ткал атмосферу, какая она в его кино, в его стихах, там такое пространство, что хочет зритель или не хочет, а у него возникают разного рода мысли, эмоции, и совершенно незаметно автор направляет его в сторону, где что-то вдали светится, где надежда. И как это получается, объяснить невозможно.

    – Приходилось ли вам слышать свои песни самым неожиданным образом, в каких-то обстоятельствах, когда не ожидали с ними встретиться?

    – Однажды где-то в провинции увидел на улице маму с малышом лет 4-5, он шел и во весь голос распевал одну из моих песен. Не детскую, что интересно, а одну из тех, что была написана на стихи Шпаликова: «Да здравствуют места, где нас сегодня ждут!» Песня не из самых известных, но она есть на пластинке «Черно-белое кино», и я подумал о том, что ребенок живет в такой семье, где у мамы с папой эти песни крутятся. Вот и запомнилось.

    – Сегодня записываете и выпускаете много пластинок?

    – По мере сил, но тут сильно задолжал. Сейчас вроде накопил энергии, чтобы сделать авторскую антологию. Надо засесть где-нибудь дней на 5 и в таком аскетичном антураже – голос и гитара – записать все мои песни, особенно раннего периода, некоторые из которых я, признаться, подзабыл.

    – Раз уж разговор о гитаре, не могу не вспомнить о вашем потрясающем дуэте с Петром Ефимовичем Тодоровским. Кто в этом дуэте ведет, а кто ведомый?

    – Во-первых, общение с Петром Ефимовичем – уже счастье в чистом виде. И не только потому, что он замечательный художник, режиссер, оператор, композитор и музыкант-виртуоз, а просто настолько доброжелательный человек, теплый, остроумный, что, как только произносится его имя, твоя физиономия сразу расплывается в блаженной улыбке.

    Когда мы собирались в доме Зиновия Ефимовича Гердта, то частенько брали в руки гитары и музицировали. Гердт нас в этом очень поощрял, поддерживал и все говорил: вам надо запись сделать. К сожалению, Зиновий Ефимович ушел из жизни, и этот долг у нас перед ним остался. И все же мы с Петром Ефимовичем однажды уединились у него на даче, сделали первую пластинку. Сейчас сделали и вторую. Конечно, в том, кто тут ведущий, вопроса и быть не может. Петр Ефимович – гитарист-виртуоз, и, конечно, он – первая скрипка, а я – только подмастерье, аккомпаниатор, человек, который стелет соломку, чтобы мастеру поудобней было, помягче. Петр Ефимович как музыкант, человек спонтанный, непредсказуемый, иногда просто сидит, начинает наигрывать, и получается что-то фантастическое. Я включаю магнитофон: давайте запишем! Но повторить не хочет, зато другое коленце отмочит. Так что я всегда стараюсь, чтобы мой аккомпанемент помогал ему быть свободнее, когда удается, когда нет. И конечно, великое дело монтаж, потому что редко удавалось какую-то вещь трехминутную сыграть от начала до конца. Тот материал, что получал в руки потом, состоял всегда из 20-30 кусочков, и мое дело было резать и собирать, но швов вы не заметите.

    – Как за рубежом воспринимаются отечественные бардовские песни?

    – То ли в 87-м, то ли в 89-м году был знаменитый концерт, когда Булат Шалвович Окуджава организовал в Париже выступление российских бардов для французской публики. Пригласил он Юлия Кима, Веронику Долину и нас с Татьяной. Но в последний момент Булат Шалвович приболел и позвонил, что поехать не сможет. Окуджаву французы знали, а про нас и понятия не имели, и в театр «Одеон» шли, конечно, на него. Полторы тысячи зрителей, страшное дело. Поверх афиши приклеили сообщение, что Окуджавы из-за болезни не будет. К чести французской публики – ни одного билета не сдали. В зале процентов 70 оказалось франкоговорящей публики, остальные – наши соотечественники.

    Вечер стал моментом истины, они сразу почувствовали нашу родственность французскому шансону, к тому же перевод текстов был хорошим, не буквальным, но чтобы понятно было, о чем речь. Тут же представил обратную ситуацию, к нам приезжает французский певец, и даже если ты слов не понимаешь, все равно же интересно. Основная информация – она ведь в интонации, интонация во французской песне основное. Только намекнул чуть, что кто-то тоскует оттого, что один, или осенний бульвар усыпан листьями, – уже достаточно, чтобы почувствовать душу песни. Вот так, наверное, французы слушали и нас.

    Стоматология в СПб, низкие цены на все услуги стоматологической клиники «Идеалист».

    Ортодонтический центр «Идеалист» в Санкт-Петербурге — это современная стоматологическая клиника нового поколения, включающая весь спектр услуг по качественной и недорогой стоматологии. В нашей клинике производится стоматологическое лечение любого уровня сложности, начиная с исправления прикуса и заканчивая отбеливанием зубов. Использование инновационных технологий и новейшего импортного оборудования позволяет качественно, быстро и недорого справиться практически с любой задачей в области платной стоматологии. Также в ассортименте услуг стоматологической клиники «Идеалист» имеется диагностическая процедура — 3D-компьютерная томография, позволяющая наиболее точно и полно определить состояние зубов.

    Что такое хорошая стоматология с точки зрения пациента?

    В клинике «Идеалист» вас ждут опытные и высококвалифицированные врачи-ортодонты:

    • Ускова Вера Александровна
    • Голубенцева Надежда Сергеевна
    • Ускова Татьяна Сергеевна
    • Дубровская (Смирнова) Ольга Владимировна
    • Жаркова Любовь Алексеевна
    • Ромашкина Наталья Николаевна
    • Абакумова Анастасия Геннадьевна
    • Белозерская Марина Юрьевна
    • Блинникова Полина Алексеевна

    Наш коллектив сложился за 25 лет совместной работы в крупном ортодонтическом центре Санкт-Петербурга. Как и любая команда профессионалов, мы решили открыть собственную стоматологическую клинику в Санкт-Петербурге с полным ассортиментом услуг по стоматологии и сопутствующим направлениям медицины, чтобы иметь возможность плодотворно развиваться и доказать доступность этих процедур для петербуржцев.

    Помимо врачей-ортодонтов, у нас ведут приём пародонтолог, взрослые и детские стоматологи, хирург-имплантолог-ортопед и другие специалисты, подтвердившие свой профессионализм и гарантирующие качество своих услуг в области детской и взрослой стоматологии. Здесь вы сможете решить любые задачи, связанные со здоровьем и красотой ваших зубов!

    Качественная стоматология может быть недорогой?

    Ни для кого не секрет, что здоровая улыбка — лучшая визитная карточка своего обладателя. В то время как миф о болезненности стоматологического лечения давно развенчан, предрассудок о недоступности выравнивания зубов и исправлении прикуса, а также качественного лечения и протезирования бытует до сих пор. Ортодонтический центр «Идеалист» разрушает этот стереотип. Приходите к нам и убедитесь, что хорошая стоматология (в том числе ортодонтия) может быть недорогой даже в Санкт-Петербурге! Разумные цены в стоматологической клинике «Идеалист» достигаются за счёт следующего:

    • Доскональное знание рынка стоматологических материалов и оборудования;
    • Применение новейших эффективных методик и средств лечения;
    • Стремление к идеальному сочетанию хорошего сервиса и качественного лечения;
    • Сотрудничество с ведущими профессионалами рынка платной стоматологии Санкт-Петербурга;
    • Максимальная ориентация на пациента и, как следствие, обширная база довольных нами пациентов и минимизация затрат на рекламу (нас смело рекомендуют своим родным и друзьям).

    Первичная консультация в нашей клинике является бесплатной! Записаться на осмотр, диагностику и другие услуги по стоматологии, ортодонтии и хирургии можно в любое время непосредственно на нашем сайте или по тел.: (812) 501-27-70. Отслеживать различные акции и новые стоматологические услуги клиники «Идеалист» можно также в нашей группе ВКонтакте.

    Красивая улыбка и здоровье Ваших зубов — Ваша инвестиция в благополучное будущее!

    мой тип личности: Идеалист-мечтатель

    Идеалисты-мечтатели очень осторожны, и поэтому для многих выглядят скромными и сдержанными. Они редко с кем делятся своей богатой эмоциональной жизнью и страстными убеждениями. Но воспринимать их как холодных и отстраненных людей — большая ошибка. У них есть ярко выраженная система ценностей и четкие принципы, ради которых они готовы на многое.

    Хорошими примерами людей такого типа могут послужить Жанна д’Арк и рыцарь Галахад. Идеалисты-мечтатели всегда изо всех сил стараются изменить мир к лучшему. Они всегда внимательны к другим и стараются их поддерживать. Они заинтересованы в других людях и ведут себя внимательно и щедро. Если какая-то проблема или человек их заинтересует, то они готовы сражаться без устали.

    Для идеалистов-мечтателей практичность не так важна. Они решают повседневные дела только в случае крайней необходимости. Они живут согласно девизу «гений контролирует хаос» — так обычно и происходит, так как обычно у них очень успешная карьера в научной области. Подробности интересуют их меньше; они предпочитают смотреть на вещи в целом. Это значит, что они могут взглянуть на предмет со стороны даже в самый беспокойный момент. Иногда, впрочем, идеалисты-мечтатели могут проглядеть что-то действительно важное. Они крайне миролюбивы и обычно не показывают недовольство или раздражение в открытую, но предпочитают скрывать его. Уверенность — не самая сильная их черта; они не любят конфликты и соревнования. Идеалисты-мечтатели предпочитают мотивировать других своим дружелюбным и увлеченным характером. Если такой человек окажется у вас в начальниках, то вы не будете жаловаться на недостаток похвалы.

    Как и на работе, в отношениях с друзьями и любимыми идеалисты-мечтатели верны и всегда готовы прийти на помощь. Для них обязательства — это святое. Для них важны чувства других людей, и они любят делать их счастливыми. Им достаточно весьма малого круга друзей; у них не слишком выражена нужда в социальных контактах, и им нужно много времени наедине. Поверхностные разговоры — не их конек. Если вы хотите подружиться с ними или завести романтические отношения, то вам нужно будет участвовать в глубоких интеллектуальных обсуждениях. Если вам это удастся, то вы будете очень богато вознаграждены. Из-за высоких требований к себе и другим такие люди иногда перегружают отношения романтикой и идеалистическими идеями, и их партнер чувствует себя обремененным. Идеалисты-мечтатели не влюбляются с первого взгляда, но когда они заводят отношения, то ищут большой и вечной любви.

    Поделитесь своим типом личности:



    Тензор — IT-компания

    Не заблудиться в лесу, выдержать жар настоящей русской бани, объесться до отвала шашлыка, собрать клавиатуру на время, а ещё научиться писать на JS и Python, узнать, что такое JSON и как это работает, но главное — получить работу в крутой компании. В первые выходные июля Тензор отправил ещё пока зелёных студентов, влюблённых в программирование, в единственный в своём роде IT-поход. 😎
    Всего в нём приняли участие 34 молодых айтишника-бойца из Костромы, Рыбинска, Иванова и Ярославля. Их ждали 2 насыщенных дня: зарядка с утра, лекции и практические задания — днём, а вечером — тусовка с играми, конкурсами, вкусной едой и баней.
    Всё это время со студентами были наставники — матёрые разработчики из Тензора. Они рассказали ребятам про современные тренды в разработке на frontend и backend, познакомили с языками программирования и с кучей всего того, что «простому смертному» с ходу не разобрать: PWA, VDOM, Vue.js, React, POST, XHR, SetTimeout(), PostgreSQL, SELECT, ORDER BY, split, replace, join, psycopg2, JOIN…
    А чтобы ребята легче усвоили материал, обучение проходило в игровой форме. Так, например, начинающим айтишникам нужно было вычислить координаты дерева, где спрятана важная для прохождения следующей станции записка.
    Все студенты были в восторге, даже те, кто, выполняя задание, заблудился в лесу (за время Tensor Camp ни один студент не пострадал и не пропал 😄). За ребятами пристально наблюдали тензоровцы — самых сообразительных отмечали в турнирной таблице. А ещё было много крутых конкурсов и спортивных эстафет — просто так, чтобы повеселиться и сблизиться: все вместе ходили на огромных лыжах, играли в крокодил, с выражением читали современные песни.
    Эти выходные студенты будут вспоминать ещё долго! Особенно 10 счастливчиков, получивших офферы от Тензора — в ближайшее время новички выйдут на работу. Про остальных мы тоже не забудем — они будут подтягивать знания в рамках Кафедры Тензор и, возможно, тоже к нам присоединятся.

    Урок: Что такое идеалист?

    Этот урок поможет студентам:

    • Определите слово идеалист .
    • Объясните, почему Сарджента Шрайвера называют идеалистом.
    • Поймите, каким образом личная история может повлиять на наши убеждения и выбор, который мы делаем.
    • Считайте, что идеи идеализма вдохновляют их собственный опыт.

    Почему студенты должны изучать жизнь Сарджента Шрайвера? Хотя есть много способов ответить на этот вопрос, один ответ, который вдохновил создание этого фильма, заключался в вере в то, что жизнь Шрайвер дает важные уроки о силе идеализма для решения социальных проблем, таких как бедность, для содействия миру и развития гражданского участия. .Объясняя свое решение назвать фильм A merica n Idealist , Брюс Оренштейн, продюсер фильма, объясняет:

    На самом деле мне никто прямо не заявлял, что сержант Шрайвер был идеалистом. На самом деле для многих слово идеалист несет в себе коннотации кого-то, чьи мысли о жизни неосуществимы, непрактичны. Тем не менее, практически для человека, когда я разговаривал с коллегами и друзьями Шрайвера, они использовали термин « идеалист». 1

    На этом уроке учащиеся получат более глубокое понимание идеализма, исследуя жизнь и достижения Шрайвер. Просмотр American Idealist предоставит студентам богатую коллекцию свидетельств, подтверждающих идеализм Шрайвера. Например, когда репортер спрашивает Шрайвер: «Вы действительно верите, что бедность можно искоренить?» Шрайвер уверенно отвечает: «Да, знаю». На протяжении всего фильма мы видим, как Шрайвер искренне принимает вызовы, будь то Корпус мира или война с бедностью.Друг и коллега Шрайвера, Эдгар Мэй, лучше всего описал идеализм Шрайвера, когда он сказал:

    Мы говорили о диковинных мечтах — нереалистичных ожиданиях. Сардж Шрайвер сказал: «Нет, нет, нет, этим летом у нас не будет 50 000 детей в Head Start; у нас будет полмиллиона … »- это винтажный Сарджент Шрайвер. Оптимизм. Надеяться.

    Просмотр всего фильма даст студентам более глубокое понимание идеализма Шрайвера и того, как этот идеализм повлиял на его подход к государственной политике.Просмотр вступления (глава 1) и главы 2 фильма дает студентам достаточно информации, чтобы начать анализ идеализма Шрайвера и того, как он подпитывался его биографией.

    Учащиеся начинают урок с размышления о значении слова идеалист . Даже студенты, незнакомые с этим словом, могут начать разбираться в его значении, внимательно изучив корень слова — «идеальный». Абстрактное понятие идеализма становится более конкретным, когда учащимся приходится определять идеалиста из своей собственной жизни.Обсуждение того, что делает этих людей идеалистическими, дает возможность поразмышлять над словарным определением этого термина. На протяжении этого урока учащиеся будут развивать свое понимание того, что значит быть идеалистом, и к концу урока они построят собственное определение этого термина.

    В основном задании этого урока учащиеся просматривают избранные отрывки из American Idealist . (Как упоминалось выше, этот урок также может быть реализован для студентов, просматривающих фильм целиком.) Трехминутное введение к фильму предоставляет информацию, которая помогает ответить на вопрос: «Почему люди называют Сарджента Шрайвера идеалистом?» Например, Колман Маккарти рассказывает, как люди говорили Шрайверу, что он «обречен на провал», но Шрайвер продолжал разрабатывать новые социальные программы. В этом коротком ролике мы слышим, как Шрайвер связывает действия с ценностями, когда он с гордостью объясняет, как добровольцы Корпуса мира «позволяли своим действиям говорить от имени их сердец, их умов и своей страны». Анализ вступления к фильму не только дает возможность понять работу и отношение Шрайвер, но также дает студентам еще одну возможность поразмышлять над определением слова идеалист .

    На этом этапе урока ученики могут задаться вопросом, как Шрайвер стал «американским идеалистом». Подростковый возраст — важный период развития личности. Сознательно или бессознательно студенты думают о том, кто они, как они стали такими и кем они хотят быть. Чтобы помочь учащимся изучить вопросы об идентичности, часто бывает полезно предоставить им возможность подумать о том, как идентичность других людей формировалась их биографиями. В случае Сарджента Шрайвера мы можем исследовать, как на его идеализм повлияли его семья, друзья, личный опыт и исторический контекст.В главе 3 журнала American Idealist мы узнаем о Хильде Шрайвер, политически активной матери Сарджента. Мы видим, как Роберт Шрайвер, отец Сарджента, взял его с собой, когда он занимался благотворительностью в многоквартирных домах Балтимора или Нью-Йорка. Католицизм — еще один важный аспект жизни Шрайвер, о чем свидетельствует этот фильм. Основание его родителями журнала Common Weal является одним из примеров того, как интерпретация католицизма семьей Шрайвер привела их к уважению достоинства и человечности всех людей, независимо от расы, пола или класса.В фильме также рассказывается, как Шрайвер лично осознал бедность, когда его семья потеряла состояние во время Великой депрессии. Используя свои записи к фильму для построения идентификационных карт Сарджента Шрайвера, студенты могут обобщить свои знания о жизни Шрайвера. Это готовит их к обсуждению взаимосвязи между биографией Шрайвера и его идеализмом.

    Обсуждение идеализма может также сосредоточиться на вопросе, почему многие люди ассоциируют идеализм с непрактичностью. По словам Оренштейна, те же люди, которые использовали термин идеализм при описании Шрайвера, «категорически возражали против термина идеалист» в названии фильма.Они сказали Оренштейну, что Шрайвер не был «оторвавшимся» политиком от «пирога в небе». Оренштейн объясняет: «Поскольку Шрайвер сочетал в себе политический прагматизм с надеждой на то, что мы можем отличаться друг от друга, мы могли бы добиться большего … один его близкий друг фактически предложил фильм называть Практический идеалист ». 2 Что делает Шрайвер таким увлекательным и важным предметом для изучения является то, как он бросил вызов стереотипу идеалиста «вне досягаемости» своим прагматическим подходом к государственной политике.

    Последующее задание просит студентов представить свое понимание идеализма как «рецепт». Это задание позволяет учащимся выработать собственное толкование идеализма. Хотя сами рецепты дают представление об определениях идеализма учащимися, именно их объяснения — письменные или устные — проливают свет на то, как студенты использовали пример Сарджента Шрайвера в дополнение к своим предыдущим знаниям, чтобы прийти к такому пониманию.

    К концу этого урока учащиеся должны уметь размышлять о роли идеалистов в обществе.Оренштейн пишет:

    Рост и изменения невозможны без людей, которые увлечены тем, во что они верят, и горячо придерживаются своих идеалов. Агенты перемен всегда идеалисты. Они заставляют нас «поверить в горизонты возможного», как описывает его один из коллег Шрайвера. Идеалисты — это те, кто воображают и работают в мире, который более гуманный и просвещенный, чем то, что, по мнению жестких политических прагматиков, когда-либо могло быть. Без идеалистов не может быть прогресса. 3

    Несомненно, стиль идеализма Шрайвера способствовал прогрессу многих американцев и тех, кто находится за пределами Соединенных Штатов, которые извлекли пользу из программ, которые он разработал, включая Head Start и Корпус мира.

    В конечном счете, American Idealist представляет идеализм в положительном свете. Тем не менее студенты могут также подумать о том, насколько идеализм, если он подпитывается, например, расистской идеологией, может быть очень опасным. Заключительное обсуждение могло бы сосредоточиться на том, как идеализм, особенно в форме могущественного лидера, использовался и злоупотреблялся на протяжении всей истории.

    W a r m-up

    Разместите на доске слова idea l и idealis t и попросите учащихся определить эти слова в своих дневниках.

    Затем предложите учащимся найти определение слова «идеалист» в словаре или вы можете дать им следующее определение:

    I dealist (имя существительное)

    1. человек, который дорожит или преследует высокие или благородные принципы, цели, цели и т. Д.
    2. дальновидный или непрактичный человек
    3. человек, который представляет вещи такими, какими они могут или должны быть, а не такими, какие они есть 4

    Дайте учащимся минуту, чтобы определить кого-то, кого они знают, из своей жизни или из истории, кто является идеалистом. В парах ученики могут объяснить, почему этот человек является идеалистом. Затем студенты могут добровольно поделиться своими примерами со всем классом. По мере того, как учащиеся представляют свои примеры, помогите им распознать связи между описанием людей и определением идеалиста .

    Основная деятельность

    1. Представьте фильм A merica n Idealist , предложив учащимся поразмышлять над значением его названия. Следующие подсказки можно использовать, чтобы спровоцировать классную дискуссию: Что значит быть «американским идеалистом»? Как вы думаете, о чем будет фильм? Сообщите студентам, что фильм о человеке по имени Сарджент Шрайвер и что цель этого урока — понять, кем был Сарджент Шрайвер и почему его называли идеалистом.Вы можете попросить их поднять руки, если они слышали о нем. Перечисление некоторых известных родственников Шрайвер (например, Марии Шрайвер, Джона Ф. Кеннеди, Арнольда Шварценеггера) — еще один способ стимулировать интерес студентов к этому материалу.
    2. Покажите Глава 1: «Введение» фильма (0: 43–3: 55). Перед просмотром этого клипа попросите студентов записать любую информацию, которая может помочь им ответить на вопрос: «Почему люди называют Сарджента Шрайвера идеалистом?» После ролика каждый ученик может представить один предмет, который они написали в своих заметках.Запишите этот список ответов на доске.
    3. Как только учащиеся поймут ценности и действия, которые принесли Шрайвер звание «идеалиста», вы можете попросить их подумать над вопросом: «Как кто-то может стать идеалистом?» Дайте студентам несколько минут, чтобы написать об этом вопросе в своих дневниках, прежде чем показывать главу 3: «Взросление, Великая депрессия и Вторая мировая война» (11: 46–18: 46). Эта глава посвящена биографии Шрайвер. Пока студенты будут смотреть этот клип, попросите их записать информацию о жизни Шрайвера — о его семье, личном опыте и историческом контексте.Чтобы помочь студентам систематизировать свои заметки, в этот урок включен графический органайзер.
    4. Студенты могут делиться заметками о фильмах в небольших группах, добавляя любую информацию, которую они могли пропустить. Этот шаг готовит учащихся к обсуждению в классе, посвященному вопросу: «Какие аспекты личной истории Шрайвера способствовали его идеализму?» Другие возможные подсказки для обсуждения включают:
    • Какие идеалы легли в основу идеализма Шрайвера? Насколько вы разделяете эти идеалы?
    • Как Шрайвер направил свой идеализм на проекты, которые сделали мир лучше? Возможно ли, чтобы идеализм был направлен на действия, вредные для людей?
    • Почему идеалистов иногда называют «непрактичными»?
    • Каким мог бы быть мир без идеалистов?

    F oll o w r ough

    Попросите учащихся составить «рецепт идеализма».«Для этой задачи им необходимо определить составляющие, которые делают кого-то идеалистом, а затем рассмотреть относительную важность каждого из этих факторов. Рабочий лист был предоставлен, чтобы помочь студентам с этой задачей. Студенты могут объяснить смысл своих рецептов письменно или в устной презентации. Обоснование должно ссылаться на информацию из фильма Американский идеалист , а также на их собственные знания и опыт.

    Идеалисты — это не просто известные люди в истории; они все вокруг нас.Студенты могут взять интервью у идеалиста, которого они знают лично. В классе вы можете разработать протокол собеседования или предложить учащимся использовать следующие вопросы:

    • Какие идеалы вы придерживаетесь?
    • Как эти идеалы влияют на ваш выбор и поведение?
    • Было ли когда-нибудь время, когда вы ставили под угрозу свои идеалы? Если да, опишите этот момент. Почему вы пошли на компромисс? Что вы при этом почувствовали?
    • Вы бы сделали тот же выбор снова?
    • Что такое идеалист? Вы считаете себя идеалистом?

    На этом уроке студенты узнают, как биография Сарджента Шрайвера — его семья и его личный опыт — подпитывала его идеализм и выбор, который он сделал, чтобы посвятить себя государственной службе.Учащиеся могут написать свои биографии или нарисовать для себя идентификационную карту. Затем они могут написать личное эссе, объясняя, как, по их мнению, их биографии повлияли на их собственные убеждения, ценности и выбор.

    Для многих противоположность идеалиста — циник. Чтобы помочь учащимся понять идеализм, вы можете попросить их дать определение слову циник . Согласно A merica n Heritage Dictionary , циник — это «человек, который считает, что все люди руководствуются эгоизмом», а не идеалами.Дискуссия о цинизме и идеализме может сосредоточиться вокруг вопросов: «Как идеализм влияет на то, как люди думают об обществе и возможностях перемен?» и «Как цинизм влияет на то, как люди думают об обществе и возможностях перемен?» Вы можете рассказывать студентам истории из новостей и спрашивать их, как циник или идеалист может отреагировать на это событие. Безусловно, большинство из нас не полные идеалисты или полные циники. В качестве заключительного задания учащиеся могут нарисовать континуум, обозначив одну сторону как «идеалистическую», а другую — как «циничную».«Попросив студентов поместить Сарджента Шрайвера в этот континуум, вы можете предложить им поместить себя в континуум идеалист-циник. В письменной форме или в ходе обсуждения учащиеся могут объяснить свое решение и провести связь между своим местом в континууме и своими собственными биографиями.

    Идеализм — одна из тем, представленных в популярной музыке. Анализ песни, такой как «Imagine» Джона Леннона, может вызвать интересную дискуссию о том, что значит быть идеалистом. Студенты могут определить идеалы или ценности, представленные автором песен.Затем, основываясь на определении идеалиста, которое они разработали на этом уроке, учащиеся могут обратиться, если они думают, что песня представляет собой идеализм. Студенты также могут предложить другие песни, которые, по их мнению, представляют собой идеализм.

    Определение идеалиста по Merriam-Webster

    ide · al · ist | \ ī-ˈdē- (ə-) список , ˈĪ- (ˌ) dē- \ 1 : человек, руководствующийся идеалами особенно : тот, который ставит идеалы выше практических соображений 2а : приверженец философской теории идеализма.

    б : художник или автор, пропагандирующий или практикующий идеализм в искусстве или письме.

    Разнообразие, равенство и вовлеченность в Idealist

    Работая с другими в духе щедрости и взаимного уважения, Idealist стремится помочь построить мир, в котором все люди могут вести свободную и достойную жизнь.Эта миссия не может быть достигнута без голосов и мнений людей из самых разных слоев общества.

    Это заявление выражает наши ценности и обеспечивает основу того, как Idealist работает над выполнением своей миссии.

    Наши ценности

    Idealist глубоко привержен созданию справедливой, уважительной и инклюзивной среды для всех сотрудников, членов правления, подрядчиков, волонтеров и членов наших сообществ, независимо от их расовой принадлежности, этнической принадлежности, национального происхождения. сексуальная ориентация, гендерная идентичность, социально-экономические ресурсы, возраст, язык, телосложение, конфигурация семьи, каста, духовные или религиозные обычаи или инвалидность.

    Стремясь построить разнообразную, равноправную и инклюзивную организацию, мы признаем, что многие социальные и экономические системы по всему миру направлены против людей, которые веками или даже больше сталкивались с дискриминацией и насилием. Соединенные Штаты, где находится штаб-квартира Idealist, были основаны на угнетении и лишении собственности черных и коренных народов, а также на поддержании превосходства белых во многих сферах нашей жизни. Последствия этой дискриминационной практики продолжают наносить ущерб экономической, профессиональной и личной жизни многих людей.

    Мы знаем, что, слушая, обучаясь, взаимодействуя и нанимая людей с разным опытом, мы обогащаем нашу организацию и становимся более эффективными в достижении наших целей. Неспособность представить разнообразие нашего большого и замечательного сообщества в составе наших сотрудников ограничит нашу способность создавать технологии и предоставлять контент и программы для обслуживания миллионов людей по всему миру.

    Мы ожидаем, что все сотрудники Idealist, члены правления и волонтеры будут придерживаться этих ценностей и воплощать их в жизнь в повседневном взаимодействии на рабочем месте, в том, как мы подходим к нашей работе, и в том, как мы поддерживаем наши сообщества.Вместе мы продолжим развивать организационные методы, чтобы эти обязательства стали сильной и растущей частью нашей организационной культуры.

    Наша работа и рабочее место

    Работа по созданию разнообразной, справедливой и инклюзивной организации состоит из двух частей.

    В своей работе мы будем использовать наши платформы, чтобы поднять различные голоса в нашем сообществе с идеями и решениями для более справедливого мира. Мы продолжим участвовать в обсуждениях, прислушиваться к отзывам через опросы и другие средства, а также ассимилировать исследования, которые будут информировать нас при принятии решений, чтобы Idealist мог продвигать или предоставлять инструменты, ресурсы и информацию, которые будут полезны и эффективны в продвижении разнообразия и справедливости. , и включение в сообщества повсюду.

    Внутри компании мы стремимся к тому, чтобы ценности Idealist находили отражение в нашей политике, практике и в том, как мы относимся друг к другу. Благодаря вкладу персонала и регулярным внутренним проверкам, а также при помощи консультантов DEI для оценки и аудита нашей организации мы будем стремиться постоянно согласовывать наши операции и поведение с нашими ценностями.

    Идеалист и люди, которые здесь работают, живут в обществе, которое продолжает страдать от расизма и других форм дискриминации. Построение лучшего сообщества и лучшего мира путем признания и демонтажа этих унаследованных систем и подходов — это труд поколений, требующий приверженности, итераций и открытости для продуктивного конфликта — и Idealist будет в этом надолго.

    Как великие лидеры вдохновляют и меняют

    За несколько лет до того, как я пришел в Кэмпбелл, я работал на генерального директора Nabisco в составе его исполнительной команды. Он попросил своих подчиненных конфиденциально пройти тест, призванный дать представление о нашем образе мышления. По результатам теста я был определен как «идеалист-реалист». Я использовал этот термин как пробный камень снова и снова на протяжении многих лет, потому что он очень удачно описывает мою основную философию лидерства. За свою карьеру я обнаружил, что идеализм и реализм — два качества лидерства, которые действительно вдохновляют и мобилизуют людей.По отдельности эти качества ограничены и неэффективны, но вместе они создают мощный инструмент взаимодействия.

    Руди Джулиани понял эту идею. Став мэром Нью-Йорка после 11 сентября, он выступил и объявил миру с убеждением и уверенностью, что «мы сделаем этот город самым безопасным в мире». В то время жители Нью-Йорка были осаждены и деморализованы. Многие задавались вопросом, была ли это невыполнимой задачей. Тем не менее людям отчаянно нужно было верить в это видение будущего, потому что оно давало им долгожданную надежду.Но, возможно, даже более могущественный, чем вдохновение, Джулиани разработал прагматические планы, призванные помочь городу продвинуться к этому стремлению. И его слова, и действия продемонстрировали, что он осознавал масштабы стоящей перед ним задачи. Его вдохновляющее видение и реалистичный подход объединили жителей Нью-Йорка и позволили Джулиани коренным образом изменить облик города.

    Идеалистическое видение — вот что движет всеми нами. Мы хотим знать, что работаем над чем-то важным, благородным.Эта простая истина применима к каждому человеку в вашей организации, от секретарей до генеральных менеджеров. Это настоящая работа настоящего лидера — предложить видение, которое вдохновляет и мотивирует. Но как бы трудно этого ни было достичь, этого недостаточно. Людям также необходимо знать, что вы, как лидер, соприкасаетесь с реальностью, что вы готовы засучить рукава и участвовать в тяжелой работе, связанной с исполнением.

    Билл Джордж смог достичь этого идеала в качестве председателя и генерального директора Medtronic, где он создал амбициозное видение, сосредоточенное на спасении жизней.Чтобы воплотить это видение в жизнь, он организовал личные встречи сотрудников с пациентами, чьи жизни они спасали. Он ясно дал понять, как день, что вместе они работают над достижением чего-то благородного. Но Джордж также совершенно ясно дал понять словами и действиями, что он понимает суровую реальность проблемы. Под его руководством рыночная стоимость Medtronic выросла с менее чем 1 миллиарда долларов до более чем 60 миллиардов долларов за 18 лет.

    В Кэмпбелле, в течение моего десятилетнего пребывания в должности, нашей идеалистической целью было «построить самую выдающуюся пищевую компанию в мире, заботясь о жизни людей повсюду, каждый день.«Хотя это амбициозная цель, среди прочего, мы подкрепляем ее конкретными программами, которые реально окажут долгосрочное положительное влияние на здоровье и благополучие молодежи в местных сообществах, где расположены наши учреждения. Наш план по превращению нашего родного города Камден, штат Нью-Джерси, в лучшее место — небольшая, но значимая часть того, что позволяет сотрудникам Campbell чувствовать себя удовлетворенными даже в этот последний экономический кризис. По словам Гэллапа, Кэмпбелл постоянно поддерживает уровень вовлеченности сотрудников на уровне «мирового класса».

    Эта чрезвычайно высокая степень вовлеченности — побочный продукт реалистического идеализма. На протяжении многих лет использование этой философии помогло мне нанять и удержать некоторых из лучших людей в индустрии потребительских товаров.

    Как руководитель, мои мысли всегда начинаются с вопроса: как все может быть лучше? Я считаю, что гораздо интереснее и плодотворнее начать с оптимизма, а затем быстро перейти к тому, как воплотить это стремление в жизнь. Конечно, в течение моей карьеры были времена, когда я не соответствовал идеалу, когда я отказывался от видения, потому что в то время это казалось слишком трудным.Точно так же я работал в среде, где казалось невозможным найти убедительное видение, и мне приходилось работать в режиме блокирования и захвата. Мы все были там. Но за последние 20 лет я взял на себя обязательство всегда стремиться к достижению этой более высокой точки — и это изменило мою жизнь и жизни людей, с которыми я работал.

    Идеалистическое видение может воодушевить людей и увлечь их, но к нему также нужно подходить так, чтобы признавать реальность проблемы.Великие лидеры могут убедительно работать над обеими задачами одновременно.

    Идеалист | Книга Джастина Питерса | Официальная страница издателя

    «Петерс безупречно ловит Шварц».

    — Книжное обозрение New York Times

    «Захватывающе …. Книга Петерса — это захватывающий взгляд не только на одного из самых любимых вундеркиндов в Интернете, но и на то, как работает и не работает авторское право в современной Америке».

    — Лос-Анджелес Таймс

    «Нам повезло, что у нас есть книга « Идеалист », написанная журналистом Джастином Питерсом.Его рассказ — это отчасти биография, отчасти история закона об авторском праве и, в конечном счете, убедительный и понятный изложение жизни двадцатишестилетнего гения, которому удалось в течение нескольких лет внести свой вклад в пожизненный доход. проекты и инициативы ».

    — Книжный форум

    «То, что [ The Idealist ] делает — и делает очень хорошо — помещено в контекст работы Шварца. Книга дает увлекательный, хотя и заведомо неполный, отчет об истории интеллектуальной собственности и закона об авторском праве, архаичных корнях (и современных последствия) киберзакона и некоторых ключевых игроков в продолжающейся борьбе между философией открытых данных и федеральным правительством.

    — Новая Республика

    «Новая книга Питерса — превосходный обзор поля битвы [интеллектуальной собственности] и отрезвляющий памятник ее самой трагической жертве».

    — Бостонский глобус

    Идеалист с талантом берет на себя бремя исследования и объяснения. Возможно, самая большая услуга, которую оказывает Петерс, — это то, что страница за страницей дает нам собственный голос Шварца: личная душа с даром дружбы; идеалист, но не наивный; беспокойный, не по годам развитый, растущий и обучающийся.«

    — Журнал Intelligent Life

    «Джастин Питерс — чрезвычайно талантливый рассказчик, а Идеалист — необычайно хорошая книга — амбициозная, эрудированная, тщательно продуманная работа над ключевой и трагической фигурой. Идеалист преуспевает как биография, как история, так и как повествовательная документальная литература. . »

    — Эван Рэтлифф, пишущий редактор Wired

    «Джастин Питерс представляет не только исключительно созданный рассказ о жизни Аарона Шварца, но также смелую и важную историю информационной политики в эпоху Интернета.Глубина исследования и изящное письмо делают книгу навязчиво читаемой. Каждый должен прочитать The Idealist , хотя бы для того, чтобы лучше понять нарастающий кризис, с которым Америка сталкивается в сфере цифровых прав ».

    — Адам Кларк Эстес, старший писатель Gizmodo

    «Джастин Питерс мастерски повествует историю Аарона Шварца, который отказался от привилегированной и удобной жизни, избрав путь яростно принципиального активизма. Захватывающее чтение, Идеалист направляет внутренних демонов Шварца, философские провокации и политические действия, все из которых заставляют читателя думать о мире — и об изменении мира — по-новому.«

    — Габриэлла Коулман, автор книг Hacker, Hoaxer, Whistleblower, Spy: The Many Faces of Anonymous

    « The Idealist — это бесценный исследовательский сборник для всех, кто изучает культуру авторского права. Начиная с самого начала закона об авторском праве в 1700-х годах, Джастин Питерс тщательно сопровождает читателя в кафкианский мир авторского права и DRM, в котором мы живем сегодня. Питерс каким-то образом может точно определить сложные вопросы, на которые наша культура должна ответить, если мы хотим двигаться вперед в будущее, не забывая о своем прошлом.«

    — Лиза Рейн, соучредитель CreativeCommons и Аарон Шварц Дэй

    «В яркой прозе с ясными глазами Джастин Питерс излагает историю жизни Аарона Шварца и проницательно объясняет, почему эта история по-прежнему имеет значение сегодня. — файл в Интернете «.

    — Дэвид Сигал, исполнительный директор Demand Progress

    Кейрси

    Идеалисты, как темперамент, страстно озабочены личностным ростом и развитием.Идеалисты стремятся узнать, кто они и как они могут стать лучше себя, — всегда это стремление к самопознанию и самосовершенствованию движет их воображение. И они хотят помочь другим совершить путешествие. Идеалистов естественным образом привлекает работа с людьми, и будь то в сфере образования или консультирования, в социальных службах или в работе с персоналом, в журналистике или в министерстве, они одарены тем, что помогают другим найти свой путь в жизни, часто вдохновляя их расти как личности и реализовать свой потенциал.

    Идеалисты уверены, что дружеское сотрудничество — лучший способ для людей достичь своих целей. Конфликт и конфронтация расстраивают их, потому что они, кажется, воздвигают гневные барьеры между людьми. Идеалисты мечтают о создании гармоничных, даже заботливых личных отношений, и они обладают уникальным талантом помогать людям ладить друг с другом и работать вместе на благо всех. Такая межличностная гармония могла бы быть романтическим идеалом, но тогда идеалисты — это неизлечимые романтики, которые предпочитают сосредотачиваться на том, что может быть, а не на том, что есть.Реальный, практический мир — только отправная точка для идеалистов; они верят, что жизнь полна возможностей, ожидающих своей реализации, и полна смыслов, требующих понимания. Идея мистического или духовного измерения жизни, «невидимого» или «еще не видимого», которое может быть познано только посредством интуиции или прыжка веры, гораздо важнее для идеалистов, чем мир материальных вещей.

    Высоко этичные в своих действиях идеалисты придерживаются строгих стандартов личной честности.

    Они должны быть верными себе и другим, и они могут быть довольно суровы к себе, когда они нечестны, или когда они лживы или неискренни. Однако чаще идеалисты — это сама душа доброты. В частности, в личных отношениях идеалисты, несомненно, полны любви и доброй воли. Они верят в отдачу себя, чтобы помочь другим; они лелеют несколько теплых, чутких дружеских отношений; они стремятся к особому взаимопониманию со своими детьми; и в браке они хотят найти «вторую половинку», кого-то, с кем они могут быть связаны эмоционально и духовно, разделяя свои самые глубокие чувства и свои сложные внутренние миры.

    Идеалисты относительно редки, они составляют не более 15–20 процентов населения. Но их способность вдохновлять людей своим энтузиазмом и идеализмом дала им влияние, выходящее далеко за рамки их численности.

    Есть четыре типа идеалистов

    Хотя все идеалисты имеют общие основные характеристики, не все они одинаковы. В своих наблюдениях Кейрси отметил, что существует четыре типа идеалистов. Это: идеалисты-чемпионы (ENFP), идеалистические целители (INFP), идеалистические учителя (ENFJ) и идеалистические советники (INFJ).

    Аудиокнига недоступна | Audible.com

    • Evvie Drake: более чем

    • Роман
    • К: Линда Холмс
    • Рассказывает: Джулия Уилан, Линда Холмс
    • Продолжительность: 9 часов 6 минут
    • Несокращенный

    В сонном приморском городке в штате Мэн недавно овдовевшая Эвелет «Эвви» Дрейк редко покидает свой большой, мучительно пустой дом почти через год после гибели ее мужа в автокатастрофе.Все в городе, даже ее лучший друг Энди, думают, что горе держит ее взаперти, а Эвви не поправляет их. Тем временем в Нью-Йорке Дин Тенни, бывший питчер Высшей лиги и лучший друг детства Энди, борется с тем, что несчастные спортсмены, живущие в своих худших кошмарах, называют «ура»: он больше не может бросать прямо, и, что еще хуже, он не может понять почему.

    • 3 из 5 звезд
    • Что-то заставляло меня слушать….

    • К Каролина Девушка на 10-12-19
    .

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *